Она созвала всех как можно скорее, утром сегодня созвала – ну, мы и побежали, даже Пётр Александрович, и это в нерабочее воскресенье! Думали – скажет про поджог что-то… Дверь открытая, Ирма лежит, улыбается, как в поезде на верхней полке устроилась, довольная всем, аж завидно. Мы подошли, я смотрю ей в глаза, и вроде незрячие ведь, но сначала живые, а потом хлоп! И нарисованные, умерла… Никогда такого не видела, чтобы вот так менялись глаза.

Мама стригла скромного соседа из Койву. Сама говорила громко, звонко, с такими тихими клиентами она всегда звенела, а то, что ей отвечали, почти не было слышно. Сосед сидел на стуле, солнце покрыло сад тонким слоем позолоты. Мама придерживала соседа рукой, чтобы тот не вздрагивал, когда с краснолистной яблони падали мелкие яблочки, такие же красные изнутри, как снаружи.

Ярик наблюдал за мамой из дома, через открытое окно, и водил рукой по стриженой голове. От Еси он нахватался вшей, и мама разобралась с волосами по-быстрому. Голову теперь холодило, тем более дуло с раннего утра – Сегозеро штормило.

– Платочком накрылась, руки сложила, но что хотела-то? Зачем звала? Вот и думай! И я мучаюсь: это она правда должна была что-то сказать, самое важное, а не успела, померла, или, может, специально всех зазвала к своей смерти?

Ярик опустил взгляд: на нагретом, в мягких трещинах подоконнике лежала бабочка с раскрытыми крыльями. Он аккуратно поднял ее и положил на ладонь. У бабочки ажурный, магический узор: Ярик никогда не рассматривал бабочкино крыло так близко.

– Все говорят, Ирма точно знала, когда умрет, как и всё вокруг знала. Голову держи ровно! А раз знала, почему не помешала поджогу, Есю почему не поймала, не сказала нам, как стать счастливее? И я вот теперь думаю, ну ужасно: если все-таки объяснить надо что-то важное перед самым концом, а не успела, разволновалась, напутала… Это ж мучиться вечную жизнь, что не договорила!

Черное тельце, белые крылья, а по краям оранжевые пятна, словно крылья горят. Ярик положил голову на подоконник и поднял руку вертикально, чтобы бабочкин узор стал продолжением линий на ладони, – бабочка держалась лапками: значит, еще живая?

Отец рассказывал, что бабочка живет всего несколько недель, а то и меньше. Ярик удивился тогда: казалось, она должна жить, как птичка, а может, даже как человек. Зачем нужен такой красивый узор с маленькой жизнью? Разве что для развлечения того, у кого и вовсе не существует времени.

Он поднял ладонь к свету, еще выше. И рука, и бабочка наполнились солнечными былинками, осенним цветом. Хоботок бабочки слегка дернулся, раскрутился – черная плотная нитка. Края крыльев – не огонь, а две рыжие головы, сердито глядящие друг на друга.

– Жизнь долгая, конечно, сколько ей лет натикало? Больше ста, говорят, я уж не знаю. Ирма, Ирма… Имя-то какое, всегда завидовала. А с похоронами что? Все отнекиваются… Она одна точно знала, что делать-то надо в любой момент. Вытащила меня тогда, когда… Почему причитать не учила? Мне б объяснила – я бы сделала. Как вообще теперь людям в тишине умирать?

Ярик выбрался на улицу с бабочкой на ладони, аккуратно переложил ее на землю. Ветер подул, зашевелились травинки, для бабочки это – опасные джунгли. Бабочка парусом сложила крылья и неустойчиво встала: пошла куда-то, заваливаясь, словно пьяная.

– Говорила, что уже не нужно, – ловко вклинился сосед в разговор. – Будет другое – не как раньше. Тихо будет, значит, но по-современному.

– Может, и верно. Новое общество.

Без Ирмы мир распоясался, и в нем снова наступило лето. Бабочки оживали, жуки ничего не боялись, мама стригла на улице под стеклянным небом. Только Сегозеро сменило вовремя цвет: с голубого на темно-коричневый, зимний.

– А я шла – думала, может, скажет Ирма, что Костиных рук дело-то, что его люди подожгли, бандюганы питерские. Кому еще это надо, администрацию жечь? Его почерк – показал свое истинное лицо… А то все хорошился, и этим дам, и тем, а я всегда говорила, что человек он…

Мама сказала последнее слово тихо, вытянув финальное «о». Ярик взглянул еще раз на бабочку: она двигала уже крыльями, разминала их перед полетом. Бабочки не совершают никаких преступлений, в отличие от людей, у них свои законы и правила. А может, и у людей такая природа, тоже законы и правила, и по правилам в них много зла, но ведь и добра тоже много.

Каждый раз, когда хотелось сказать маме про письма, она жаловалась на больную поясничку или делала нежную глупость. Маму всегда было жалко, за все жалко, даже за родинки на спине и за вдовий горбик, за попытку уберечь Ярика от тревоги, а еще почему-то за то, что письма она все-таки сохраняла. Ярик проверял теперь не почтовый ящик, а коробку из-под печенья на кухне.

Как только бабочка осторожно взлетела – из других кустов выпрыгнул кот Борис с вытянутыми вперед хищными лапами. Схватил бабочку, по-охотничьи оглянулся с горящими крылышками в пасти.

– Нет! – крикнул Ярик, кинулся тоже к кустам.

Борис юркнул за ржавую калитку, за елку – в лес, и с яблони упало еще одно яблочко. Сосед вздрогнул, мама шлепнула его по плечам.

– Уши отстригу! Сиди ровно.

Мама объяснила, что Ирму хоронить будут по-городски, потому что по-деревенски уже не получится. Разве что поминки проведут по правилам, поставят Ирме и ее прародителям пустые стулья и наполнят рюмочки.

Бабушка Еси была уже ни на что не годной, ходила слабой тенью туда-сюда и звала то сына, то внука. Собрала вокруг себя бродячих животных, разных огромных собак, из своих в стаю взяла черного козла. Кто-то сказал: из Падан скоро приедут и заберут Есину бабушку в больничку, надо только дождаться, а пока не обращать внимания.

Оставшиеся две плачеи из соседних деревень сказали, что у них нет ни опыта, ни нужной силы. На камеру еще что-то показать можно, а вот так, по-настоящему похоронить, да еще и саму Ирму, – нет.

Ирма – главная, а они – всегда на подпевке. Причитания – поэзия, слово не так скажешь – все разрушишь. Ирма придет с того света и будет волшебной клюкой стучать по крыше, напоминать о фальшивых нотах, пересчитывать слезы – точно не досчитается. Даже патьвашка, еще недавно выступавший на всех свадьбах, уехал в Медгору и устроился работать в такси.

– Современному человеку смерть и не надо показывать, – объяснила соседка Глафира за чаем, облизывая сладкую ложку. – Она ему не нужна – лучше припрятать, не называть.

В похоронное утро все было мутно-зеленым, как если смотреть изнутри бутылки. Над землей зависли облака – разваренные, ни на что не похожие кучи. Некоторые пошли к Ирме в дом, но основная часть толпы собралась вокруг Сухоноса и забора Ирмы.

Ярик остановился в нескольких метрах от них и сел на валун. Печально отметил, что детей в толпе нет, хотя раньше не звали только тех детей, у кого погибли родители.

А теперь дети не захотели идти на похороны, вот и не пошли, а может быть, их не пустили, а может, они давно уже в Медгоре. Тем более на такие похороны, где смотреть не на что: пустое тело в гробу, а вокруг только то, за что стыдно. Мама утром сказала, что стыдно: даже тело подготовить к похоронам нормально не получилось, в администрации для этого вызвали из медвежьегорского ритуального бюро чью-то троюродную сестру.

– Все восстановим так же, как было! – Сухонос крутился натянутым животом то в сторону взволнованного Сегозера, то к взволнованным людям. – И повысим безопасность до максимума, уже запретили курить и жечь что-либо рядом со всеми административными зданиями Сегозерья – навсегда, то есть бессрочно. Хотите курить – курите дома или в лесу!

Кто-то вяло похлопал, Ярик согнулся пополам и через ноги обнял валун, на котором сидел. Лицо горело, захотелось приложиться к ледяному камню щекой. Вся взрослая жизнь состоит из бессмысленных разговоров, переливания озерной воды из стакана в стакан. Когда Женькин дом сожгли – никому не было интересно, а когда пожар случился в администрации, которая к тому же уцелела, то дошло даже до петрозаводских новостей. Сухонос в них уверил: разберемся своими силами, как всегда, виноватых накажем, врагов не подпустим.

Шелест крыльев – Ярик лениво повернулся на звук: с ветки дерева сорвался глухарь, полетел в сторону леса.

– А правда говорят, что детей каких-то видели?

– Правда, правда.

Ярик положил горячее лицо на колени. Отец говорил: дерево надо прятать в лесу, а он всегда знал, как правильно. Никто не найдет преступника, если он сидит рядом. Как в школе, все подумают на кого угодно, но не на самого тихого. Главное – выдержать, подождать, делать вид, что не понимаешь. Ярик взял палочку и стал рисовать в дорожной пыли черта.

– Поймать бы и самих их поджечь, сразу бы научились, как себя вести.

Палочка треснула.

– Родителей контролировать, – мягкий голос соседки Глафиры. – В больничку их, отгородить от здоровых людей.

– А есть ли по этим детям ориентировка? – мамин голос – серьезный и самый громкий, как когда нужно в чем-то разобраться.

– Рыжие, говорят.

– А почему Ярик побритый?

– Вшей где-то подхватил!

– Ну надо же, – мужской голос.

– А поджег Елисей наверняка, – снова мама.

– А почему его до сих пор не нашли? – спросила Холопайнен. – Уже какой раз спрашиваю…

– Послушайте, сейчас не время обсуждать.

– Раньше причитывали, теперь вот какие слова плетем.

– Всё под контролем.

– Или это Гудрон!

– Наговариваете! – явно включились родители Гудрона: у его мамы голос всегда такой хриплый, дождливый – хочется попросить ее откашляться. – Это с каких пор наш сын стал рыжим?

– У него есть алиби, – сказал Сухонос и поднял кулак. – Он был со мной, а Елисей где был – уже давно неизвестно, это правда. Я тоже думаю, что это он.

– Почему мальчика до сих пор не нашли?

– Не волнуйтесь, все взято на карандаш.

– Надо срочно его изолировать! Вся школа не знает, как с ним быть, таких надо из общества убирать.

– С ним соцзащита должна разбираться, а не власти, – мама явно хотела разговаривать, и Ярик начал сердиться, и именно на нее, словно не говори сейчас она – никто бы не говорил. – Есю уже не спасти – это тоже надо понимать, тут вы правы, он под откос скатился. Я вот по Ярику смотрю – что значит, когда хороший ребенок. А у Елисея – одни опасные звоночки…

– Да, а то так отпустить – и спички вручить еще, чтобы дальше жгли. И это он маленький, а что будет, когда вырастет? Он же убивать начнет.

– Его родители в детстве матным словам учили, как попугая, и ржали, сразу было понятно, что вырастет человек некультурный.

– Он – ребенок, – снова Холопайнен. – Какое дело сейчас до того, кем он вырастет? Нам что его за будущее судить?

– Согласен.

– Еся точно сядет рано или поздно, а как выйдет – опять сядет.

– С детьми-то я сам разберусь – это ерунда, – Сухонос сердился и явно хотел закончить разговор. – Важно только понять, кто их заставил. Кто неокрепшие умы заставляет действовать в своих интересах… Они сами бы не сообразили.

– Понятно кто! Костя!

– Второй-то кто молодчик? – снова перебила мама, и Ярик сжал кулаки и тихонько, про себя, зарычал. – Рыжих не так много осталось, вот есть в Погосте мальчишка, помню…

– Игорь Петрович?

– У него юбилей был – пятьдесят лет.

– Второй у нас пока под небольшим вопросом, но их обоих подвезли туристы на машине.

Кулаки ослабли, внутри все замерло. Язык во рту стал большим, словно хотел теперь превратиться в камень и спрятаться на озерном дне. Не может быть, чтобы Еся ошибся: он говорил, что туристы не вернутся, а он знает их лучше всех. Туристы должны были пить какао, а не возвращаться.

– Путешествовали по Сегозерью, вот вчера вернулись в Медгору и увидели о поджоге в новостях. Но пока мною ведется расследование. – Сухонос будто смотрел насквозь, в Ярикову спину, и проставлял на ней черную метку.

– Надо поймать и первого, и второго как можно раньше, – мама ласково выхватила Яриков взгляд и подмигнула.

– Разбираемся, как поступить. Думаем. Но как Есю поймаем – он нам выдаст напарника, продаст его сразу же, он всегда так делал.

– Почему вы о себе во множественном числе говорите, Пётр? – опять Холопайнен.

– Наказать надо тех, кто так легко идет на преступления против родины.

Ярик вдавил лоб в колени: соседи, мимо которых и пройти нельзя без того, чтобы не получить конфету, как они стали вдруг такими жестокими, и именно в тот момент, когда он виноват?

– Так почему Елисея все еще не нашли?

– В смысле? – устало переспросил Сухонос.

– Ну почему у вас ребенок живет непонятно где и поджигает здания? Еще и с напарником? Может, обнаружили бы их вовремя, и пожара бы не было? Городских рыбаков вон с вертолетом ищут, если пропадут. Вы лично за поиски взялись – так где он, наш Еся?

Ярик осторожно повернулся: вопрос снова задала Холопайнен – она стояла рядом с Сухоносом и смотрела на него неприлично.

– Поймаю, в этом уж не сомневайтесь. И устрою.

– А можно не ловить, а искать? – снова спросила Холопайнен. – И что значит – устрою? Что вы ему устроите?

– Простить предлагаете?

– Предлагаю, чтобы разбирались не вы, а милиция и соцзащита. Я понимаю, что вы у нас за все в ответе, но есть же предел? Что с ним вообще? Где наша милиция?

– Где-где, там же, где и всегда, – ответил Сухонос.

– Сами справимся! – сказала мама, и Холопайнен посмотрела на нее с сомнением.

– Есть ведь милиционеры в Медгоре, в Петрозаводске, почему мы еще их не вызвали? – продолжала она. – Почему мы всё сами?

– Не начинайте снова, надоело. Все люди как люди, а вы – взбалмошная.

– И Елисея надо в тюрьму, и Костю.

– И напарника, – снова мама.

– Я позвоню в милицию. Я всюду позвоню.

– Они не приедут, а если приедут, то нет настоящего преступления, с убийством, – Сухонос высморкался в траву. – У них в городе работы хватает. И контакт с городом через меня.

– Едет вот! Едет!

Ярик посмотрел на дорогу: вдалеке показалась «газель», она выехала из тумана, словно спустилась из небесного облака. Сухонос сразу же взял нескольких мужчин с собой и пошел в дом Ирмы.

«Газель» подъехала и остановилась у дома ровно в том месте, где еще недавно стояли люди. Из нее выпрыгнул неместный водитель очень низкого роста в дорогом костюме на вырост – плечи такие широкие, будто оставили вешалку. Кто-то в толпе тихо сказал, что гроб Ирмы настолько тяжелый, что как взрослого мужчину хоронят, а не старушку. Холопайнен подошла к Сливе и аккуратно спросила, как у него дела, словно они были союзниками. Слива пожал в ответ худым плечом и рассказал, что собирает деньги на деревянную часовню в Паданах. Погремел карманом – внутри монеты.

Дверь дома Ирмы открылась с такой силой, что хрустнула в петлях. На крыльцо выпала Ирмина клюка – красивая, с узорами на верхушке, почти как посох патьвашки. Подошла Урсула и осторожно заглянула в дом, словно стеснялась зайти. Ярик подумал, что перестал Урсулу подмечать, как будто она научилась ото всех прятаться.

Дверь закрылась, потом открылась опять: помощник Сухоноса сделал подпорку из старых книжек. Сухонос взял гроб Ирмы спереди, а его помощник схватил гроб сзади и сразу же покраснел. На крышке гроба лежал вышитый Ирмин платок, который та носила, чтобы быть заметной для Бога. Платок упал почти сразу же.

Тащить гроб явно было тяжело, он качался, как на волнах, и Сухонос покрылся потом. Стояла удивительная, злая тишина, слышны было только ветер и скрип правого ботинка Сухоноса.

У «газели» гроб слегка накренился, кто-то снова вскрикнул – в сторону отъехала крышка. Слива рядом стал креститься быстро, как будто на скорость, а помощник Сухоноса схватил крышку рукой и в последний момент удержал.

– Наружу просится, телевизор смотреть, – скоро хорошие передачи, – пошутил кто-то, но все сделали вид, что не услышали.

Поместили гроб в «газель», водитель начал руководить, но, встретившись взглядом с Сухоносом, сразу же перестал. Вдалеке, в солнечный свет, взлетели наконец птицы и создали какие-то звуки. «Газель» зарычала, дыхнула бензином, подняла колесами мелкие камушки и поехала вперед, к дальнему краю деревни, – до кладбища. Процессия развалилась, рассредоточилась – люди явно не знали, что делать и говорить, как вести себя правильно.

Солнце спряталось за облака, мягко подсветило израненную дорогу. Процессия двинулась вперед, прошла мимо бабушки Еси и ее собак, мимо черного козла, мимо сгоревшего дома Женьки, заросшего колючей ежевикой, мимо несчастливых домов на окраине, дерева с дуплом. Ирмин платок теперь у Урсулы: она накинула его на себя, распустила светлые волосы – на Ярика с платка уставилась вышитая красная птица.

На кладбище сдвинули крышку – Ярик заглянул внутрь и увидел, что Ирма улыбается. Кто-то подходил, говорил что-то, касался Ирмы рукой, а она улыбалась, словно в последний момент увидела чудо.

Крышку закрыли. Сухонос кинул первую лопату с землей и отошел, а потом закапывать стали другие. Ярик заглянул напоследок в яму, а после отошел, сел подальше к какому-то старичку в круглых очках.

Утром всегда хорошо: в полдень время переворачивается, и мир уже не поймать врасплох. Здесь холмы, а потому самые высокие сосны, не видно верхушек. На ветках над могилами завязаны белые ленты – ветровые платочки. У кого больше всего платочков – тот самый любимый.

Ярик редко бывал на кладбище, обходил его стороной, тем более что здесь дорога кончалась, дальше идти некуда – начинался лес. Еще потому, что с другой стороны кладбища лежал отец, и на могильной фотографии он был молодой, какой-то ненастоящий, безусый, не мужчина – мальчишка. Над отцовской могилой – высокая сосна, наверное, теперь она обнимала его корнями вместо Ярика.

Кто-то сыпал отцу конфеты, ставил на праздники рюмку, а однажды подложил плюшевую игрушку – будто хотел посмеяться. Живой отец возмутился бы, отбросил ее ногой в грубом сапоге, но у мертвого никто не спросит: делайте что хотите.

Ярик не заметил, как Сухонос подошел к нему и встал, перекрыв выход круглым животом. Потом сел рядом и посмотрел не на Ярика, а на старичка в очках.

– Фёдоров Иван Иванович – большой был человек, – сказал Сухонос. – Помнишь его, Ярослав Тайстович?

– Не помню.

– Обучал меня математике, жил в самом начале Сегозера – в Масельге. Был там?

– Не был.

– На пенсии рыбачил, ездил на лодке один без мотора – не боялся. В шторм возвращался на одном сломанном весле через все озеро – с островов.

– Ясно. – Ярик посмотрел на сосну, где стучал дятел, и подумал, что хотел бы стать дятлом и не понимать ни слова.

– Ивана Ивановича, кстати, закопали с женскими туфлями. Знаешь почему?

Ярик покрутил головой и заглянул Ивану Ивановичу в добрые, смеющиеся глаза – под очки.

– У меня в Паданах хоронили девушку в новых туфлях на высокой шпильке. Она матери потом приснилась – говорит, мол, много нужно ходить, неудобно в таких туфлях, ноге тесно. Передай завтра Ивану Ивановичу удобные туфли – он учитель мой любимый, я ему доверяю.

Сухонос выдержал паузу. Посыпался легкий дождик – грибной, когда и солнце, и тучи добрососедствуют. Сухонос вытащил маленький зонтик и раскрыл его над собой и над Яриком.

– Мать приехала к Ивану Ивановичу, а он как раз в тот день умер. Положили ему в гроб удобные туфли, дочь потом к матери снова пришла во сне, сказала – получила посылку, спасибо. Вот такой хороший человек, даже на том свете.

Ярик молча рассматривал теперь свои кроссовки. Дятел стучал. Сухонос так держал зонт, что все правое Яриково плечо становилось мокрым.

– А ты, Ярослав Тайстович, – хороший человек?

Ярик не знал, куда деть глаза, снова посмотрел на деревья, выглянув из-под зонта: вместо дятла под веткой сидела странная красная птичка. Птичка взлетела медленнее обычной птицы, и крылья у нее были как рваные, расслаивались, будто их была не пара, а куда больше. Не дятел, а какой-то диковинный попугай, который не боится дождя.

– Я не знаю, – тихо ответил Ярик. – Не знаю, какой я человек. Многие говорят, что хороший.

– Тогда послушай. Думаю, Иван Иванович, как учитель, не будет против такого разговора. – Сухонос развернул исчерченное морщинами лицо, страшные голубые глаза-льдинки так, что нельзя было в них не смотреть. – Я знаю, что администрацию, сердце Падан, подожгли вы с Елисеем, вас видели. И ты знаешь, что я знаю, и странно было бы думать, что я не узнаю. Один рыжий и толстый, второй рыжий и тощий в дурацкой шляпе – сложно не догадаться, что за парочка. Оба на велосипеде «Аист». Велосипед, кстати, я тебе подарил. А ты…

Ярик посмотрел почему-то Сухоносу не в страшные глаза, а на большие, мягкие уши. Потом на руки: у Сухоноса завернуты рукава и на предплечье татуировка русалки, спрятавшей под рубашку лицо. Кулаки все сбиты – кривые, неровные, а еще веснушки на коже – много веснушек. Может быть, и Сухонос был когда-то рыжим?

– И ты спросишь, почему я тебя соседям не выдал? – подсказал Сухонос, переложив зонт из одной руки в другую, – Ярик сидел теперь под дождем.

Через кладбище видно дорогу – там прошел почтальон. Не обращая на погоду внимания, все в том же пальто. Мокрая борода завернулась девчачьей косой, отдыхала на плече.

– Это я во всем виноват, – шепнул Ярик и вдруг почувствовал вместо ужаса – облегчение, как если бы дождь, словно баня, смывал с тела все грехи и боли. – Есю я встретил первым. Я из дома убежал, потому что расстроился, и нашел его. Я виноват. Я один виноват. И мстить вам я хотел, а не Еся.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Да! Мы же ехали на моем велосипеде! У Еси нет велосипеда, вы знаете, у него ничего нет. Вы же в Сегозерье все знаете! Значит, и это должны знать, что все это – моя идея.

– Это он тебя заставил.

– Нет!

Сухонос оттолкнулся рукой от скамейки и встал в полный рост. Зонтик в огромном кулаке казался игрушечным или отобранным у ребенка. На живот падали капельки – рубашка пропиталась влагой.

– Знал бы ты, как мне осточертел ваш детсад, – хрипло сказал он. – Елисей ходит и гадит всюду, больной, оторва. Разносит наркоту, морды бьет, в школе всех задолбал, жалуются мне на него каждый день. Моя воля – я б его в тюрьму засадил. Я это и сделаю, рано или поздно – сделаю. Почему? Потому что не перевоспитаешь. Кто-то работой перевоспитывается, каналы роет, а кто-то сразу гнилым рождается и только рушит все вокруг себя. А ты, ты чего, а? Мама у тебя такая… Только ради нее, ради того, что отец твой – карел чистокровный, настоящий, я его еще мальчишкой помню…

– Вы дом моих людей подожгли!

– Чего?

– Женя – подруга моя!

Сухонос наклонился над Яриком – несмотря на зонт, дождь заливал лицо. Две черные ноздри, белые ресницы: так Сухонос выглядел незнакомым.

– А не думал ты, Ярослав Тайстович, что Еся дом людей твоих тех самых и поджег, а? Он всегда шатался по заброшенным деревням – всё там подпалил, я потом держал ответ за него. Лес рядом до сих пор черный стоит. Знал ты об этом? А ты подумай. Он врет как дышит. У самого за душой ничего нет, а понтов столько, что хватит на десятерых. Никому он не нужен. А еще вот о чем подумай. Скажешь мне, где прячется Елисей, и я тебя прощу. Ты – сегозерский карел, а он – гниль.

– Я не знаю, где он…

– Ты сказал, что нашел его в лесу. Где именно?

– Я ехал по тропинке и столкнулся с Есей. Я не знаю, где он.

– Ладно. Сам приходи ко мне, не придешь – будем разбираться. Даю тебе сегодня и завтра, бегать не буду. Отвечать будешь так же, как Елисей, и подумай хорошо, друг он тебе или враг.

Силы заканчивались, и Ярика от прохладного дождя и слабости стало потрясывать. Где мама? Почему нет мамы? Ярик посмотрел по сторонам – будто все ушли, испугавшись дождя, а его оставили на кладбище – умирать.

– И Женя твоя – точно ли тебе подруга? – продолжал Сухонос. – А то они и не вернутся теперь. Боятся. Не приняла их наша земля.

– Вернутся! – пискнул Ярик.

– Не вернутся, Ярослав Тайстович. Лет через двадцать разве что, когда опомнятся, дождешься? Я знаю. У таких помощников ни силы нет, ни терпения – одни слова. Обещают, советуют, баламутят, но никогда ничего не сделают. А если сделают, то дерьмо. И вопросы нужно решать открыто, по-мужски. Разговором, а не бумажками. Только так их можно решать, а не просто делать вид.

– Я не знаю, где Еся.

Сухонос встал, аккуратно открыл калитку с участка Ивана Ивановича. Дождь усиливался: Ярика заливало водой.

– Еся – дурак, в лесу погибнет, потом найдут его – вот шуму будет. Но, может, оно к лучшему, что помрет. Я не против, хотя что-то мне в нем не дает покоя. Знаешь, как мелкий мусор в ботинке. От него чего угодно можно ожидать – но всегда плохого. А ты будешь виноват в его смерти. Я не буду, а ты будешь. Станешь потом как Костя Краснов, прощения просить и пытаться сделать что-то, а уже никому не надо.

Сухонос вышел на тропинку, выложенную маленькими плитками, сделал шаг, а потом обернулся снова.

– И мама расстроится, Ярослав. Представь, что сидим мы за общим столом, и я вот так это говорю ей, при всех, – приятно бы тебе было? Мы вот идем на поминки все вместе сегодня, а тут вдруг тема такая, что ее сын – главный преступник Сегозерья. Что посадят его в тюрьму, а она одна будет жить. Родители ее бросили, муж застрелился, а сын – на зоне.

Ярик укусил губу и вжал руки в лавочку.

– Я не знаю, где Еся, – сказал он еще раз через сжатые зубы.

Сухонос посмотрел на Ярика с презрением, открыл рот, будто хотел как-нибудь обозвать. Ровно так, как обзывали Ярика до отцовской смерти, когда мама ходила в школу жаловаться и ругаться. Жирным, а может быть, ржавым, дураком, трусом или сыночком.

Сухонос открыл рот, махнул рукой и ушел, шагая с плитки на плитку, скрипя правым ботинком.