Я дошла до нашего участка, хотя догадаться, что на нем что-то было, можно только по остаткам косого забора. Остановилась, словно ждала приглашения: невидимый дворецкий выйдет и скажет, что на самом деле здесь все так же. У времени сорвало резьбу – гайка прокручивается вхолостую.

Дворецкий раздвинет шторы, покажет последнее лето детства. Я отряхиваю одежду: прицепился репейник и какие-то семена, пыльца и колючки. Жук, пойманный в мягкий кулак, щекочет лапками ладонь изнутри. Я открою руку, а он не улетит, осмотрится, шевеля усами.

Я заглянула в заросли на участке, под забор: ничего нет, даже остатков фундамента. Присмотрелась, под одним из кустов – крохотная галоша.

– Ты кто? – женский голос в спину.

Я повернулась: светловолосая женщина вышла на дорогу, а сеть так и держала в руках.

– Мы жили здесь когда-то, вот приехали наконец… – сразу же начинаю оправдываться.

– Зачем?

– Да вот, там…

– Помню тебя.

А я что помню? Женщина подошла поближе. Из валенок торчат голые худые ноги. Волосы взъерошенные, глаза внимательные и взрослые, а кожа – гладкая, прозрачная, ни единой морщины.

– Урсула? – имя само упало в голову.

– Да. Зайдешь?

– Зайду.

Шли молча. От Урсулы пахло Сегозером и сосновой смолой. Калитка ее дома была открыта, внутрь поднялись по скрипучим ступенькам. Дверь дома без замка, потому что для тепла, а не для защиты. Стены веранды обиты ковриками, на полу тоже ковры. От солнечного света переливаются банки с закрутками, под потолком сушатся грибы и травы. На столе – самовар, в углу веник и рядком женские тапочки. Все одного размера.

Тихонечко бубнит телевизор, за границей напольного ковра дерево натерто так, что можно увидеть свое отражение. Урсула поставила чайник на маленькую плитку. Подняла глаза и, словно вспомнив что-то, понюхала воду.

– Лучше новой наберу.

Я села за стол и кивнула с вежливой улыбкой. Наблюдала в окно, отодвинув узорчатую занавеску, как Урсула вышла с ведром к колодцу. Слегка присев, подтянула под тулупом юбку. Уже с наполненным ведром воды отвлеклась на какой-то куст с белыми ягодами.

Ко мне возвращаться явно не спешила. Вообще никуда не спешила. Потом поймала мой взгляд в окне и кивнула. Скрипнув дверью, скользнула по столу солнечным лучом.

– У нас тут столько было планов, – я снова стала оправдываться, выглядывая Урсулу на веранде. – А потом и дом сгорел, родители тем же летом стали разводиться – и вообще уже не до деревни стало. Мы в Москву уехали, купили там дачу поближе к городу. Я скучала все это время, но сама была маленькая, а родители занимались своим… Экзамены еще эти…

– Понятно.

Урсула поставила чайник, села напротив. Вздохнув, сняла шерстяную кофту, накинула красный вышитый платок. Наверняка она могла выбрать в деревне любой дом покрепче и понадежнее, а все равно осталась в своем.

– Вам очень идет красный цвет.

– Давай на «ты».

– Давай.

Тикали ходики, шумел чайник. На колени к Урсуле прыгнул серый пушистый кот. Одной рукой она постукивала тонкими пальцами по клеенке. Другую держала на кошачьей холке. На столе – блюдце, банка варенья, маленькие ложечки.

Урсула молчала, я пыталась подобрать слова: как бы спросить о тех, кто писал мне? Хотя что я таскаюсь с этими письмами? Зачем они мне нужны? Это я вернулась в прошлое, а для Урсулы здесь всё – настоящее.

Так и сидели молча. Засвистел чайник. Кот мягко спрыгнул на пол.

– Безопасно тут? – спросила я.

– Конечно. – Урсула встала, выключила чайник и загремела посудой.

– Не думала уехать?

– Мне не нужно.

Кот разлегся на коврике у двери – мой лежит точно так же. Перевернулся на спину, потянулся, оттопырив каждый пальчик на лапах. Серая шерсть синеет. Во всем доме Урсулы – странное, неземное свечение. Стекла на окнах дома с примесью озерного льда.

– Не одиноко?

– А чего одиноко-то? – Урсула поставила передо мной стакан с чаем. – Вне дома слова не нужны – чего тишину портить? А тут у меня вон телевизор всегда включен. Как только отключат меня от электричества – с ним и я отключусь. А так знаю, что еще точно в мире кто-то есть, – вот и достаточно. Да и дел много. Если тут все в чистоте, то и с головой можно разобраться. – Урсула постучала пальцем по виску.

Я зачем-то сразу же сделала маленький глоток чая и обожгла язык и щеки. Урсула выпила чай, захлюпав и явно не обращая внимания на то, что пьет кипяток. Зачерпнула ложку варенья, съела аккуратно, над блюдцем.

– Брусничное, попробуй, – Урсула по-детски не выпускала изо рта ложку.

– Спасибо.

– Как тебе варенье?

– Очень вкусное.

Урсула выдвинула из-под занавески мисочку с сушками.

– А ты знаешь что-то о местных? – я предприняла попытку. – Где все?

– Да. А чего знать, все просто разъехались кто куда.

– Мне двое мальчишек письма писали. Вот, смотри, – я выложила письма и фотографии, почувствовав себя героиней детектива.

– И чего там?

– Ну вот, Елисей. Денег просил в основном…

– Волчонок. Вроде бы отправили его к какой-то родственнице, но обворовал он ее и сбежал. Не знаю, жив ли. Давно так все было.

– Бедняга.

– С каждым в жизни что-то случится. И с ним, и со мной, и со всеми.

– Ярослав. Ничего особенного от него: как дела, все нормально, погода хорошая…

– Блинная у него своя в Медгоре. Он вот как раз заезжает перед зимой. Мать в город перевез, а сам тут хозяйничает. Почтовый ящик проверяет, убирается. Дотошный, сил нет. – Урсула смотрела на меня, устало подперев рукой голову. – Выпила? Нет? Бери чашку, пойдем сад смотреть.

Урсула снова надела валенки и вышла, я спустилась за ней. Света стало меньше, сильнее задул ветер. Оставшиеся листочки раскрутились брюшками кверху – вот-вот улетят, оторвутся. Кот смотрел на нас через окно, как на дураков.

– Скоро начнется зима, – сказала Урсула. – Прямо здесь. Видишь небо? Зима тяжелая, снежная, тянет его вниз. Пойдем, сейчас самое интересное.

Урсула остановилась у колодца и осмотрела свой сад с удовольствием. Баба-яга. Я встала рядом, почувствовав себя заблудившимся ребенком, которому нужно напоминать о своем присутствии.

– Чем ты занимаешься тут, Урсула?

– На рыбалку хожу. За садом слежу. А ты сама чем занимаешься?

– Танцую.

– И чего танцуешь?

– Ирландские танцы.

– Всегда вы были дикари. Ну ладно. Вот здесь у меня волчье лыко, – Урсула махнула рукой на голый куст. – Там – гортензия моя, это – герань. Вечное дело с ними.

– Красиво.

– А вот это, – Урсула нагнулась к такому же голому кусту, – ромашки. Захочет ромашка зимой цвести, а не летом – помрет. Я за ними столько следила, что все теперь понимаю.

Я сделала глоток чая, посмотрела на озеро. На берегу лодка – видимо, на ней Урсула рыбачит. Может быть, заплывает в места, где живут люди. А может, туда, где и домов никаких нет. Собирает потерянных детей с островов, возвращает на большую землю, потому что им не время еще умирать, – Урсула следит, знает.

Пора возвращаться.

– Все, что живо, умрет, – нараспев объясняла Урсула. – Все, что может умереть, – будет жить. А вон калина у меня. Ей сейчас самое то. Какая красота!

Она потянулась к дереву и вручила мне зонтик с ягодами.

– Только с косточками жуй, не плюйся.

Посыпал снег, крупный и медленный. Жуя, я намотала шарф плотнее, застегнула повыше молнию.

– Всё ходим по кругу, топчемся, – задумчиво сказала Урсула. – В борьбе никуда не сдвинемся, а силища нужна, чтобы вырваться. Сердце нужно открытое, чуткое – так говорила Ирма. Скучаю я по ней. Никто ее не заменил. Хочешь еще пожевать?

– Нет, спасибо, – я проглотила косточки. – Дойду до конца деревни и, наверное, пора возвращаться… Рада была тебя увидеть.

– И я рада. А зачем ты письма привезла, раз в них такая ерунда? Ярик-то ведь тебя ждал! Все ходил, проверял, не приехала ли… Еся тоже ждал, но Ярик томился. Все его жалели.

Я пожала плечом. И правда ведь – не знаю. Ярик сначала вроде бы не отвечал вообще. Я решила, что не нужно ему, ну и мне, значит, не нужно.

Ждал? Лето кончилось – стал писать часто, но и правда все какую-то ерунду, словно был занятой. Один раз, в самом первом письме, выдал что-то настоящее, да и то зачеркнул, продолжать не стал.

Может, сейчас я напишу ему или найду его в этой самой блинной, скажу: ну вот, дождался. Приехали. Теперь – домой, будем вместе и навсегда. А ему уже и не надо. Он ждал, ждал и дождался того, что освободился от ожидания.

– Спасибо большое за чай.

– Пожалуйста. Хотя, может… – Урсула задумчиво посмотрела в небо.

– Что?

– Может, ты и нужна ему была где-то там, а не здесь. Может, будь ты здесь – ничего бы и не случилось.

Снег усилился – я вышла снова на дорогу. Обернулась: Урсула исчезала в белом. Мир раскололся, а снег соединял все вокруг – ни единого шва.

Дом Ярика и правда не брошенный. На первом этаже все окна и двери аккуратно заколочены. Ко второму этажу приставлена лесенка. Воров не боятся – некому воровать.

Я поднялась, заглянула в окно. В метели все равно не видно, как безобразничаю. В окне – чердак. Барахло. Колесо велосипеда. Завалено все, как на старом балконе. Значит, все у Ярика теперь по-другому. Вырвался.

Я спустилась и пошла в сторону нашей машины. Шла вслепую – ничего не видно. Представила, как папа на кладбище очистил могилу Ирмы, Мокроноса, своих друзей и соседей. И вот эти могилы заваливает теперь тем же снегом, но уже по-другому, начисто.

На обратном пути мы остановились у магазина в Паданах и прошли к крохотной деревянной часовне на берегу. Забор на щеколде, открывается снаружи.

Село Паданы, а икона над входом Матроны Московской. Внутри часовни никого нет, но все открыто. Иконы, вазочка с цветами, книги, записочки, вырезки из журналов, рисунки. В песке – ямки-кратеры, следы уже догоревших свечей.

Папа взял с полочки новые свечи, коробок, но спички все отсыревшие. Попытался зажечь спичку – не получилось.

– Так ты ж курил утром еще? – спросила я. – Что, нет зажигалки?

– Так все уже, бросил!

Я взяла коробок, открыла: внутри одна спичка и несколько уже обугленных. Коробок и правда влажный, холодный. Подцепила спичкой бок коробка о самый краешек, и загорелось пламя. И знала ведь, что получится, что будет искорка. Ответом на нее с крыши – шелест крыльев.

Вышли потом, щурясь от света. Все вокруг белое-белое: безмятежно спит, мягко дышит.