На горке лес приподнял покрывало, показал извилистую дорогу и озерную радужку. Ярик надавил на педали сильнее, а после поехал с горки, раскинув ноги. Терять нечего; мельтешат деревья – быстрее, быстрее, закручиваются с небом в воронку: зеленое, желтое, красное, синее. То вверх, то вниз, не остановиться, не рассмотреть, не обдумать – только вылететь через седло вперед, как хлопушка.

Когда начались болота, Ярик слез с «Аиста» и потащил его за собой, осторожно ступая на мягкие ненадежные кочки. Лес подшучивал, обманывал, тянул руки. Что-то зашелестело за спиной, шепнуло в ухо: быть одному страшно.

Но на деревьях проявлялись лица, они открывали рты и спорили друг с другом. Вот мама – в сосне, Сухонос – в березе, Ирма – в елке, тетя Оля – в каком-то кусте, а отец – в сухом дубе. Разговаривают, спорят, а ни одного понятного слова.

И снова развилка тропинок: прямо или направо? В чаще справа спрятан шалаш, в нем можно просидеть еще долго. Желтый лист упал с дерева медленно, плавно, зашелестела крыльями птица. В шалаше будет спокойно: можно ждать, безопасно истратить время, а еще продумать письмо, очень важно продумать письмо, написать и отнести на почту.

«Женечка!»

Нет.

«Женя, привет! У меня все хорошо…»

Но ведь не хорошо, не хорошо. Ярик осторожно завел «Аиста» в глубину, как отец вел лошадь Марфу на привязи. Посмотрел на дерево, сказал ему что-то одними губами – дерево нахмурило брови. Под ногами все усыпано ягодами и грибами, они складывались волшебным созвездием. Напоминали, что на старой земле больше нет дома: если грибы собрать – некуда нести.

«У меня все не так хорошо, как хотелось бы, потому что…»

Почему?

Шалаш стоял, закрытый мшистым, в сосновых иголках камнем, а рядом с ним накренились скрипучие сосны. Спрятаться в шалаше и сидеть так до поздней осени, как в надежном космическом корабле.

«Женя, привет! Как дела? Прости, что не писал так долго, это все потому, что…»

Что? Разве можно рассказать так, как есть? А если не рассказать, то что же, обманывать? А если написать, но отправить потом, по весне?

Завалить бы себя снегом с головой, перезимовать в шалаше, как в берлоге. Все остальное меняется и летит, а космический корабль вечно и беззвучно на месте.

Ярик бросил «Аиста» и хотел нырнуть в шалаш, но в последний момент отпрыгнул: через прутья проглядывала рыжая звериная шерсть. Тяжело задышал, вылавливая взглядом детали, пятясь назад: черное пятнышко костра у входа и котелок, фарфоровая битая чашка – крохотная, почти игрушечная. Медведь или все-таки человек?

Ярик присмотрелся: в шалаше беззащитно спал Еся. Растрепанные волосы, лица почти не видно, зато видно немытую шею и худощавые коленки, дальше ком какой-то одежды и грязное одеяло. Кроссовки, все те же, рядом, у входа: не похожи уже на обувь – так, старые тряпочки, газетные комочки.

Под ногой хрустнула ветка, шаг назад, еще и еще. Рыжая голова в шалаше зашевелилась, поднялась и по-звериному замерла.

Несколько секунд тишины, а потом хлопок ладонями и вдох с расслабленным матным словом.

– Ромео! Напугал! Вечно ты крадешься так, что не вижу!

Один Есин глаз смотрел внимательно через прутья шалаша, а ниже стало видно улыбку. Значит, обрадовался, что все-таки кто-то нашел. Ярик задержал дыхание, открыл рот, но на языке снова – дикий зверек: скажешь что-нибудь – убежит, не поймаешь, сожмешь сильно челюсти – перекусишь хрупкий хребет. Шалаш – не Есино место.

Еся на четвереньках вылез и сел у входа. Выжидающе посмотрел на Ярика: несмотря на улыбку, стало опасно и тихо, как перед криком.

– Здоро́во, – Ярик выдавил чужеродное слово, которое не говорил, кажется, никогда. – А ты что, живешь тут? – глупый вопрос: конечно, живет. – Мы с отцом шалаш этот строили, это наш с ним шалаш, я в него часто хожу, мой, значит, шалаш…

– И чего, жалко? – Еся сразу же убрал улыбку и взглянул на Ярика с отвращением, как на туриста. – Ты б его тогда не в лесу ставил, а у мамки под боком, у сортира.

Ярик осторожно подошел поближе. Еся миролюбиво протянул Ярику руку снизу вверх – Ярик сжал ее как можно сильнее, хотя Есина рука была перепачкана землей по локоть. Хотел заглянуть внутрь шалаша – присмотреться по-хозяйски, что все в порядке, но сразу же передумал. У входа, где в обычных домах ставят валенки или шлепки, лежал плюшевый голубой щенок, тоже весь перепачканный то ли землей, то ли сажей.

– Я и сам такой построю, за пять минут, раз плюнуть. – Еся надел тесную куртку и, вытащив из кармана сигареты, сразу же стал выглядеть спокойно и взросло. Руки показались не грязными, а просто рабочими, деловыми. – Да и зима скоро – надо на юга рвать… Или в Москву, ночевать на вокзалах, бесплатно, тепло, хорошо – так все делают, я был, знаю.

– А как ты до Москвы добрался? – заинтересовался Ярик, потому что Москва была на другом краю света.

– А на попутках. – Еся вытащил зубами сигарету из пачки, поставил ногу на пенек. – Куришь?

В кроссовке стало видно голые Есины пальцы.

– Ага.

Еся протянул Ярику пачку с зажигалкой – пахнуло печным дымом и погребом – и сам затянулся, прищурившись от удовольствия.

– Первая утренняя сигарета – самый кайф.

Ярик кивнул. На фоне удивительной тишины кто-то шелестел в листьях совсем рядом – маленький лесной зверек готовил запасы на зиму. Ярик не мог поэтому сосредоточиться, понять, что и как сказать так, чтобы не ошибиться, не выдать страх. Мысли хватались одна за другую: может, это тот же еж шелестит, которого они видели с Женькой? Сколько живут ежи? Наверняка тот еж уже умер от старости.

– Так ты чего тут? – спросил Еся и затянулся еще раз.

– Так ехал на «Аисте», – Ярик, стараясь не думать о ежах, цепко держал сигарету – аккуратно, двумя пальцами, как крупного кузнечика.

– Это я сам понял. Куда ехал-то, по грибы да ягоды?

– Сюда и ехал, – Ярик понюхал сигарету от краешка до краешка, потому что видел это в каком-то фильме. Запах ужасный. Ухватил зубами, щелкнул зажигалкой и тоже сразу же осмелел. – Ушел из дома. Пока в лесу буду жить… А там и правда, может, в Москву или на юга.

– Согласен, хочешь жить – умей вертеться… Эй, ты чего! С другой стороны зажигай, кулебяка! Не так сунул!

Ярик перевернул сигарету, махнул рукой – зверек зашуршал в листве еще больше.

– И чего ушел? – Еся почесал затылок, не переставая внимательно рассматривать Ярика. – Ты ж как у Христа за пазухой – бабка моя про тебя так говорила.

– Сам теперь хочу. Мамка, – Ярик на секунду остановился, распробовав на языке новое слово, – надоела – не буду с ней больше…

Еся посмотрел с прищуром в небо, выпустил дым.

– Мамка у тебя сухоносит всегда.

– Что делает?

– Сухоносит. Это значит – во всем Сухоноса слушается. Мое слово, сам изобрел. – Еся показал, как мамка Ярика сухоносит: согнул руки в локтях, вытянул шею и закудахтал.

– Он у моих людей дом сжег, – объяснил Ярик, стараясь не видеть, как Еся кудахчет. – Я все это запомнил…

– Значит, и враг твой – Сухонос, а не мамка! И у меня тоже он – враг! Чего не куришь-то, продукт переводишь?

Ярик улыбнулся и слегка куснул кончик сигареты, выпустив изо рта пустоту.

– Поэтому пока тепло, тоже буду жить в лесу, – Ярик поймал Есин взгляд и сразу же снова потянул ко рту сигарету, чтобы попробовать втянуть больше дыма. – А там уж решу… Может, вернусь через какое-то время… Может, в Москву, на вокзалы… В Петербург к Красновым… На юга… Будут знать, как…

– Да ты чего, не курил никогда?! Тяни, ну! Тяни!

Ярик втянул и почувствовал катастрофу, как если падать с кастрюлей супа в руках на белые скатерти. Все внутри наполнилось дымом, едким и ядовитым, из глаз потекли слезы – Ярик попытался спрятать глаза и тер их свободной рукой. Вспомнил, как отец говорил: чего глаза трешь, обратно слезы не затолкаешь, иди себе комнату заливай, а мне тут не надо.

И в комнате всегда – мама.

– А Сухоносу я окно разобью кирпичом и убегу… – прохрипел Ярик.

– Тупо. Громко. Разобьешь – не успеешь свалить, а кто не успел – тот сел. Давай сигарету сюда. Еще скопытишься, а на меня труп повесят.

Ярик вернул сигарету и сел просто так, на землю – сзади сразу же стало мокро и холодно.

– Тогда пулю оставлю на видном месте. Как знак, что все вижу…

– Тьфу, соленая теперь, как для кобылы, – Еся вытер кончик сигареты Ярика о футболку и закурил сразу две.

Ярик посмотрел на Есю сквозь слезы: тот снова почесал рыжую голову. Горящее птичье гнездо, наверняка вшивое, вот и чешется. В школе говорили, что, если чешется на затылке, – значит, вши и надо полить голову керосином.

– Понять могу, в общем, – начесавшись, Еся вдруг посмотрел празднично и с улыбкой. – Поедешь со мной в Москву? Бабла нарубим. В Москве деньги лопатой гребут, я-то видел! И есть проект один.

– Вместе? Ты и я?

– Вдвоем, ага, задам тебе школу жизни. Только похудеть тебе надо, хотя у меня враз похудеешь. Я тебе упражнения дам специальные, морпеховские.

– Подумаю…

– А то дружбаны у меня такие, при них заснешь, а они это самое… – Еся задумался, подняв глаза к небу. – Ноздри склеят. А ты не склеишь.

Он дотянулся рукой до шалаша и, как фокусник, вытащил шляпу. Надел ее – повернулся в профиль и подставил лицо под осенний луч. Затянулся еще раз и с удовольствием выпустил дым. Шляпа знакомая: Ярик задумался, где уже ее видел. Потом вспомнил, что Женькины родители покупали такие шляпы для кукольного театра.

– А ты ведь у Сухоноса в любимчиках ходил, – мечтательно сказал Еся.

– Мне он не нужен, этот Сухонос… Никто не нужен.

– Лови идею тогда, администрацию надо поджечь. Суббота, утро, пока очухаются – слиняешь. Он сжег твоих людей дом – и ты можешь. Все по-честному, типа ответочки. А раз мамка твоя сухоносит – и ей знак подашь, что сам решаешь, с кем ты. Не мы такие – жизнь такая.

Отец тоже говорил: раз враг – и стрелять можно. Раз у тебя сожгли – и ты можешь сжечь. Раз сторону выбрал – стоять устойчивее. А если не можешь выбрать сторону – разорвет.

– Да, идея, конечно, хорошая.

– А что фотограф, который у твоей мамки околачивался? – спросил вдруг Еся.

– А я его прогнал!

– Это как?

– С ружьем на него вышел! – рот приятно растянулся в улыбке.

– Ого, а что, ружье у тебя правда есть? То самое?

– Ага!

– Пойдет, возьмем на вооружение. Я ж ходил на кабана. И на Сухоноса я дело готовил, большое дело, – Еся сел рядом, на корточки, и Ярик почувствовал его тепло. – Жаль, велосипеда у меня нет. А пешком поймать меня легко – все Сегозерье ищет. Вот и выжидаю. Готовлюсь. Собираю бойцов. Хорошо, что ружье есть, и вот велосипед теперь тоже, ну и ты…

Ярик кивнул серьезно, как на уроке.

– За родителей будешь мстить? – спросил почему-то почти шепотом.

– Да чего мне они-то, сами меня сдадут за бутыль. У меня родители, кстати, – мать и бабка. Без бати! Запомнил?

– Запомнил. А чего тогда?

– Сухонос работу давал, а потом говорит – я к Косте лезу и клеем барыжу. – Еся снова почесался, провел пальцами по волосам и придавил с легким щелчком что-то между ногтями. – А не их дело, куда хочу, туда иду, не женился.

– Ну ясно, – Ярик хотел занизить голос, но получилось плохо. Зря отдал сигарету – говорят, от курения меняется голос.

– А он не может со мной справиться – так сразу соцслужбу кличет. Но я ему покажу, кто кого, со мной мать не справлялась уже тогда, когда я ходить не умел. Я мать так укусил, когда ел, что у нее до сих пор след, я сразу с зубами родился…

Солнце зашло за решетчатое облако и окрасило лес пополам. Потушив сигарету пальцами, Еся какое-то время молчал. Глаза у него слегка заблестели – он повернул в сторону голову, словно заглядывал под древесные корни. Ярик почувствовал вдруг, что хочет Есе помочь и чем-то ему угодить. Вот только неясно было, как помочь можно тому, кто в тысячу раз сильнее.

– А работу и без него найду, – Еся обиженно хлюпнул носом и сплюнул, не поворачиваясь. – Полно работы. Я себя в обиду не дам. Меня в сад сдали, так я там уже всех лупил, зыркни только на меня не так. Гармошка вот только нужна для работы. Бабло шинковать – не в поле пахать.

– Петь будешь?

– Ага, по электричкам, по станциям, – Еся снова повернул голову. – Талант у меня такой! Интернатовские мне и кличку дали – певец. Да ты слышал.

– Слышал…

– Карьеру хочу сделать. Певец Елисей, буду все ДК собирать. Черникой только надо зубы смазать и щеки еще, ну и раздеться, чтобы ребра торчали. У меня всегда торчат, даже после обеда.

Ярик потер ладони о ноги, осторожно посмотрел на Есю. И все-таки дурацкая у него шляпа: видно, что ненастоящая. И вши, надо бы побриться налысо, если нет керосина, а волосы сжечь и закопать.

– Чего уставился? – спросил Еся сразу же с прищуром.

Ярик пожал плечами и в последний момент остановился, чтобы не начать привычно жевать шнурок от ветровки. Покрутил его в руках – рот наполнился слюной.

– А знаешь, чего Сухонос не понимает? – Еся встал и прошелся туда-сюда, как по сцене или в каком-то фильме.

– Ну?

– Что я вот такой просто так, потому что хочется! Наркоту ныкаю просто так, от соцслужбы этой гоняю просто так. Чего мне соцслужба-то эта? Не найдут!

Он подошел к «Аисту» и внимательно изучил звонок.

– И это его бесит: я и воровать пойду – возьму то, что мне вообще не нужно. – Еся дзынькнул в звонок и прислушался, потом поставил ногу на пенек. – Он спросит меня – почему-почему? А потому что! Я – не ребенок, сразу мужиком вырос. Ходить еще не научился, а уже был – мужик, тронешь – убью.

Еся потянулся рукой, толкнув голубого щенка вглубь шалаша. Достал книжку, поднял ее к небу красной затертой обложкой.

– Читают сопляки, но есть хорошие книги. Нравится мне, когда приключения. Если есть у тебя еще приключения, то мне тащи, а то только одна у меня.

– Я тоже люблю приключения. И сериалы люблю, про ментов.

– Но! – Еся выставил палец. – Без мамок чтоб и без девок. От них никакого толку.

– Женькин папа бы всем помог…

– Ага, побежали бы прям так наши пацаны к нему, они б у него весь дом бы и вынесли. Это вы тут – мамкины пельмени, а мы не такие. Не слушал бы его тут никто. Не авторитет.

Еся лег на землю у шалаша и лежал какое-то время молча, раскинув ноги и руки. Как только Ярик подумал, что можно было бы убежать, Еся приподнялся и, опершись на локти, посмотрел в сторону – под кусты.

– О, и как благородные пропустил? С той стороны – одна мелочь, ее не беру – мне только лучшее.

Встал и вытащил из земли белый гриб – с корнем, сложил в шалаш. Потом еще раз наклонился – еще один гриб.

– Надо кончик оставлять в земле, не вырастут же больше… – вырвалось у Ярика.

– И пускай не вырастут, мне-то чего, я в следующем году фрикадельки уже буду есть в ресторане на Красной площади. Не бывал?

– Не…

Еся сложил грибы в шалаше – Ярик осторожно посмотрел по сторонам, но Еся снова вышел.

– Я вот что решил, Казанова. Сейчас помогу тебе, привет оставлю Сухоносу. Проверим, как обстановка. У тебя и велосипед есть хороший. И ты меня прикроешь.

– В смысле? Чего?

– Чего-чего? Ехать надо сейчас. Потом будет поздно.

– Куда?

– Администрацию жечь – я ж говорил! В Паданы! Помогу тебе, а после – в Москву. Ты ж сам мстить хотел?

– Хотел…

– Ну так вот, меня держись, и все будет! – Еся ударил кулаком в ладонь.

– Давай не сегодня?

– Так и знал, – хмыкнул Еся. – Обоссался.

– Не обоссался!

– Тогда ехать надо. Поесть вот только чего будет у тебя?

Ярик открыл непослушными руками рюкзак, вытащил банку консервов. Покрутил ее туда-сюда – как бы он открыл ее сам? Никак бы не открыл. Потому что хотел вернуться домой, и, может быть, даже к обеду.

– Вот это хорошо! – Еся выхватил банку и скрылся с ней в шалаше – как на кухне.

– А если поймают? – спросил Ярик, но Еся его не услышал.

Ярику скрутило живот – еще больше захотелось домой.

– Я все-таки Сухоносу передумал вредить, – сказал Ярик громче, заглядывая в шалаш. – Он маме деньги давал. Ребята к ней приходили, помогали, со всех деревень, даже с Медгоры… Я запутался: маме Сухонос нравится, Женьке не нравится, а я просто хочу так, чтобы всем было нормально…

– Ну зассал – уходи, я один все сделаю… Я тебе помочь хочу, а ты вот какой. Только потом ко мне не ходи, когда одумаешься. Не знаешь, где друзья твои, а где враги…

– Что вы все мне это говорите? И мамка моя так говорит!

– Да какая мамка? – Еся выглянул из шалаша с открытой банкой и засмеялся, облизывая пальцы. – Не нужен ты мамке! Ей замуж хочется за фотографа и свалить отсюда. Сам же знаешь, что правду говорю. Ты ей – прицеп, без тебя бы уже далеко умчала! Огонек есть у тебя, походник?

Ярик слепо поковырялся в рюкзаке и вытащил коробок спичек. Открывать не стал: коробок не гремел, внутри – ни единой спички, только сушеный шмель с прошлого лета – на счастье. Если вечером уже домой вернуться, то можно и не разжигать настоящий костер.

Еся отложил консервную банку и занырнул в шалаш.

– Вот что нужно к твоему огоньку! – снова вылез, держа в грубых пальцах бутылку от спрайта. – Бензин! Как они нам – так и мы им! Пойдет! На Паданы!

Сели на «Аиста»: Еся на багажнике тянул не на свой вес, а куда больше: казалось, на багажнике едет все Сегозерье. Велосипедная цепь слетела, едва выбрались из леса на большую кривую дорогу вдоль озера, ведущую к Паданам. Какое-то время стояли просто так, Ярик даже подумал, что сможет уговорить Есю вернуться, если привлечь его едой или книжками.

Как только открыл рот – сзади зашумела машина, Еся поднял большой палец – машина остановилась рядом. Из окна выглянула женщина в зеленом спортивном костюме, похожая чем-то на тетю Настю.

– Куда едете, актеры больших и малых театров? – крикнула она, будто сдерживая смех.

Ярик только сейчас понял, что они с Есей и правда выглядят по-актерски нелепо: оба рыжие, но один слишком худой и в дурацкой шляпе, а другой слишком толстый.

– На Паданы! – звонко крикнул Еся. – Подвезете?

– Садитесь…

– Удача на нашей стороне, – кивнул Ярику Еся.

– Зачем я тебе? Можно мне домой?

Еся взглянул на Ярика с презрением. Вышел водитель в кепке, развернутой козырьком назад, и, не спрашивая, легким движением забрал велосипед. Потом другой рукой вернул цепь на место, закинул «Аиста» на багажник, к другим вещам. Ярик с Есей сели на заднее сиденье – к городской кудрявой девочке в костюме с Микки-Маусом. В машине пахло грибами, казалось, что эти люди сделаны из грибов.

Время ускорилось, снова покатилось с горки, сильной рукой потащило вперед. Девочка будто хотела поговорить с Яриком, но косилась с опаской на Есю. Водитель ругался холмистой и витиеватой дороге, женщина смеялась, девочка стала икать. Ярик подумал, что мог бы сказать сейчас, что надо остановиться, отвезти их обратно в деревню.

– Я знал, что ты меня не бросишь, – шепнул Еся. – Поможем друг другу, как братья. Девчонка твоя будет рада! А я тебя в карты научу играть так, что всегда будешь выигрывать. Заработаешь денег и купишь ей драгоценности.

В Паданах вышли у озера, Ярик осторожно покатил вперед велосипед.

– Мальчишки, а куда вам так рано? – крикнула женщина, высунувшись из окна, с застывшей, неудобной улыбкой.

Ярик вдавил переднее колесо в землю. Почувствовала: мамы всегда чувствуют, когда что-то не так, – в них это встроено, как руль в велосипед. Посмотрел по сторонам: бежать или не бежать? Почему он не может убежать?

– А вон на кладбище пойдем! – крикнул Еся и указал рукой на окраину села. – У нас тут родители лежат! Мы ж брательники!

Женщина с печалью кивнула, но так, будто до конца не поверила. Ярик подумал, что если бы Еся голосовал один, то машина бы не остановилась.

– Сюда, – сказал Еся. – Не трусь, отомстишь – станет хорошо и легко. Как они нам, так и мы им. Закон бумеранга!

Такая широкая дорога, что негде спрятаться, – шли осторожно, по краю. На одном из участков женщина раскладывала дрова – Еся остановился, кивнул в сторону.

– Туда, там тропка. Со спины зайдем.

– Что с твоими родителями? – спросил Ярик, когда пробрались к тропинке. – Они ж живые…

– Нет у нас больше родителей. Видел я, как ты по деревне шатался, так шатаются, когда домой нельзя. Мы им покажем. Потом гармошка – и всё, Москва. Стану певцом знаменитым – тогда сразу поймут, кого прогнали… А не вернемся!

Прошли вперед, мимо крепких богатых домов, закрытого еще магазина. За спиной вдалеке мерцало привычное Сегозеро, но повернутое новым боком. Ярик обернулся, засмотрелся: на другом берегу – пятнышками рассыпана деревня Погост.

– Еся.

– Чего?

– А как мы без дома? Что делать-то без него?

– Путешествовать! Весь мир нас ждет, сколько мест вокруг интересных… В Китае был?

– Не был…

– Вот надо там побывать. Там – драконы. Бабку бы еще забрать мою туда же. У меня что есть доброе – это от нее, так говорят.

Администрация Паданов – деревянный дом с посаженной у входа смородиной, за зеленым забором с открытой калиткой. Сегодня суббота, а по субботам работают только в саду и на кухне. Ярик подошел к дальнему окну, закрытому лапой дерева.

– Окно бить громко, помнишь? – Еся сел на корточки и опасливо посмотрел по сторонам. – Нам нужно, чтоб никто не видел. То туристы были, а тут местные, нельзя… Не все еще свалили. Жди тут.

Еся вернулся гуськом ко входу, оглянулся снова – никого. У администрации сушились выстиранные простыни – захотелось подойти и понюхать. Еся поднял коврик на крыльце, потом цветочный горшок: под горшком – крохотный ключ.

– Ну! – радостно шепнул Еся. – У нас не Чикаго, покруче будет! На вот – сам открывай волшебный ларец! Сделаем все по-тихому, как разведчики, – никто не узнает.

– А если поймают?

– Не поймают, на велике быстро укатим. Нас не догонят!

Вокруг – никого: ни Дукалиса, ни Соловца – только Еся. Ярик вставил ключ в замок: нет уже возможности остановиться. Дверь открылась: Ярик с ужасом посмотрел по сторонам. Зашел внутрь: такого везения не бывает. Пусть поймают, но сейчас, пока не наворотили.

– Все будет по высшему разряду, спасибо мне скажешь. Сделаю из тебя мужика. Доставай свои спички и поджигай. Я мало что люблю больше, чем жечь. Гудрон так жечь не любит. А я иногда в те деревни специально сваливал, где не сухоносят, и жег там, жег… Весь лес там черный стоит!

– Давай просто на стене напишем?

– Нельзя, Казанова, нельзя. Сухонос нам говорит – как отец, как отец, вот пусть видит… Никакой он нам не отец. Хочешь жни, хочешь куй, все равно получишь нуль!

– Давай ты сам жги, зачем я вообще тебе, ну? Зачем?

– А я что тебя, тащил за собой? – Еся повернулся лицом и остро толкнул Ярика в грудь. – Ты сам со мной и пошел! Сам приехал! Сам сказал – мстить хочу, Сухоноса ненавижу, людей моих обидел! Он – враг! Это из-за него мы одни, он во всем виноват, все наши беды – от него!

Еся достал из рюкзака бутылку с бензином и полил чей-то платок, оставшийся на стуле. На лице у него была злая радость, пугающая еще больше, чем огонь. Его руки дрожали – может, от страха, а может, от возбуждения.

– У меня нет спичек, – сказал Ярик. – Потерял…

– Вот тебе помощь нужна всегда, – Еся кинул Ярику спички. – Тебе только и делают, что помогают, говорят, чего делать надо… Жги давай, тряпка! Потом устрою тебе школу бойца – строем будешь у меня ходить!

Ярик чиркнул спичкой – раз, два, три, спичка сломалась пополам. Встретился с Есей взглядом, достал вторую, зажег сразу – поднял и посмотрел на огонь: перышко огненной курицы. Преступник, преступник, преступник.

На Илью с ружьем вышел, потому что отец сказал – иди на врага с ружьем. Из дома убежал, потому что Илья сказал врага искать. Где враг сидит – Женька в письме написала. Администрацию сейчас подожжет, потому что Еся ему так говорит. Кто же он, его враг? Сам себе враг, как в маминой присказке.

Ярик зажмурился и поджег платок, потом сделал шаг к выходу и поджег все бумажное, что только увидел. Пусть горит, нечего терять. Все поджечь – и самому здесь остаться.

– Вот молодец, жук-пожарник, – смеялся Еся. – Тут тоже все поджигай, поджигай! Пусть все горит! Будем с тобой командой! У меня никогда команды не было, не дорос до меня никто, а теперь я буду руководить! Я теперь буду – главный, как Сухонос, а Сухонос пусть сдохнет!

Ярик поджег какие-то папки, книжки, блокноты – из глаз текли слезы. Настенный календарь, о котором сам мечтал: в таком можно двигать красный квадратик на нужную дату, с таким ждать было бы легче. А если кто-то любил этот календарь точно так же, как он любил что-то в Женькином сгоревшем доме? А если посадят его в тюрьму – что же он, так долго напрасно ждал? Столько ждать, и вот так все ожидание испортить за одно крохотное утро? И поцелуй испортить у озера, и поездку в Санкт-Петербург, и строительство туристической базы?

Ярик поджег чьи-то письма и записи, фотографию, где люди в обнимку. Замер, глядя на то, как линия огня съедает знакомые соседские лица. Фотография со свадьбы, где сам Ярик стоит где-то рядом, – вон тот же забор, и сапог на заборе, вон баня в углу участка – сам свое прошлое сжег. Чье-то зеркальце – в такое женщины красят губы, им хорошо пускать солнечных зайчиков.

Уже у двери Еся кинул в огонь бутылку из-под бензина, а потом посмотрел на Ярика и вытолкнул его на крыльцо. Закрыв дверь, побежал к велосипеду, сел на багажник первым, помахал рукой. Ярик быстро, как мог, залез тоже на «Аиста» – Еся стал еще тяжелее. За спиной кто-то закричал – Ярик въехал в лес, мимо кладбища, вверх и вниз, вверх и вниз, не видя толком, куда едет.

– Мне Сухонос, тварь, не предлагал ни один дом сжечь! – хрипло кричал Еся в спину. – А знает ведь, что я люблю жечь! Все крутое Гудрону достается, а он тупой! Все знают, что Гудрон – сын троллей, его людям подкинули! И велосипеда нет у меня, а тебе его просто так!

– Не могу, устал! – крикнул Ярик. – Давай ты повезешь, я на багажник сяду?

– Ну нет, ты похудей сначала, кулебяка, а потом я тебя возить стану. Мчи, водила! Как в ментах, погоня когда – мчи! Тарань!

Ярик свернул на одну тропинку, потом еще раз и еще. Слез в каких-то зарослях у вывороченного дерева, почти упал. Казалось, среди деревьев ходят люди, грибники и собиратели ягод. Ходят бабушки, плачут, подсматривают, прячутся за желтую листву, словно дети, а увидев его – ловят взгляд и беззубо смеются.

– Так и не догадаются, что это мы! – кричал Еся. – Раз не поймали, то, может, и на Гудрона повесят! А то тоже мне, нашелся толстяк, Сухоноса любимчик… Отец застрелился – ну, у кого не бывает, у меня отца и не было, считай, никогда…

На кожу садились комары, и Ярик не отгонял их, пусть кусают. Тропинка впереди совсем рассыпалась в траве, вместо нее был только едва различимый след. Деревья опускались над головой, множили тень – присматривались недовольно, перешептываясь друг с другом. Среди веток мелькнуло красное пятно – как нарядный Ирмин платок. Потом красное пятно взлетело неизвестной птицей.

– Ни разу не проходило так гладко! – продолжал радоваться Еся, вытаскивая из карманов то, что приглянулось ему в администрации, – чье-то перо и канцелярские мелочи. – Вот это да. Робингуды! Елисей и Ярослав! Книжку бы такую написать, вот этим самым пером! Я и напишу! Напишу, напишу! А потом с гармошкой на сцену… И на юга!

Ярик лежал на земле и не мог шевельнуться. То, что отняло силы, Есе их как будто удвоило. Повернул голову – в листве сидел еж и смотрел черными глазками-угольками. Ярик моргнул – еж убежал под корни сосны.

– Что теперь? – дрогнувшим голосом спросил Ярик, хотя не было уже будто никакой разницы.

– Ну ты захнычь еще, ну? Не видели нас, не видели, – Еся махнул рукой: от своей нескончаемой радости он перестал казаться опасным. – А раз не видели – считай, и не делали. Туристы уже в городе какао пьют. Дукалис отдыхает. Ты круче, чем Дукалис.

Круче, чем Дукалис. Может, и круче, но что-то не так. Не так, не так. Отомстил, победил, а только морозная тошнота внутри. Ничего своего, кроме этой тошноты. И злости не было уже, такой, как раньше: она приходила тогда, когда была не нужна.

– Ты теперь – лесной разбойник, – не унимался Еся и становился как будто все младше, говорил писклявее: был ментом – стал вшивым разбойником. – Сколотим банду! По справедливости, по правде. Я буду самым главным и старшим, ты – помощником. Все будут о нас говорить. На столбах повесят объявления с моим фотороботом и штрафом за поимку огроменным… А пока можем затихнуть. Хоть домой возвращайся, Кузя!

Назад шли той же тропой, катили «Аиста» по болотам. Еся остался в шалаше и сразу же достал найденные грибы, стал разжигать костерок. Ярик вытащил из рюкзака всю еду, что была, и оставил Есе.

– Я правда домой пойду.

– Ты для дела тогда иди. Еды соберешь – возвращайся! Или я сам к тебе загляну! У вас же у леса есть калитка?

Ярик, кивнув, поехал к деревне. На безопасном расстоянии остановился. Осторожно поставил «Аиста» к изогнутой сосне, словно свернувшей самой себе шею. Схватил себя почему-то за сердце – тяжелое, вымокшее – и закричал.

Дома все было тихо и на тех же местах. Мама сидела на лавочке, решала кроссворды и улыбалась сама себе. Увидев Ярика, закрывающего за собой калитку, она всплеснула руками.

– Ну наконец-то! Уж начала переживать, куда убежал так рано.

Ярик сел рядом: мама снова посмотрела в кроссворд.

– Ты из-за Ильи убежал? Ну так уехал Илья, и черт с ним, – сказала она. – Такой день сегодня хороший, солнечный, хорошо, что ты сам гулял. Надо самому гулять… Будешь чай? С вареньем…

Ярик молча кивнул, и мама улыбнулась еще больше, словно ей не нужно было на него смотреть – она и так все знала.

– Кажется, плохое время закончилось, дорогой. – Стерла что-то в кроссворде ластиком и заглянула на последнюю страницу, в ответы. – Не помню тут такой теплой осени. Бабье лето это, Ярослав… А ты чего молчишь? – Она повернулась к нему, округлила глаза. – А что с тобой? Взъерошенный такой, ты чего? Ты где был? С горки катался?

– Катался, – Ярик сказал, а потом подумал, что могло бы объяснить все с ним произошедшее. – И живот болит.

– Боже мой, Ярослав! С погодой что-то: так тепло, значит, что-то меняется… Послушай меня… Посмотри на меня… Чего не смотришь?

Ярик смотрел на осенний сад.

– Посмотри!

Ярик повернулся: посмотрел на маму, а потом на чистое небо над ее головой. Как она могла его предать и кому теперь можно верить?

– Иди в дом, ложись, я сейчас тоже приду, – задумчиво сказала мама. – В туалет сходи, если надо.

В доме Ярик снова замер у зеркала. Выпятил челюсть, как Еся, но сразу вернул обратно. У Еси опасно, а у него – нет, просто смешно. А может, и у Еси смешно.

Отойдя от зеркала, вырвал из тетради листок и начал свое первое письмо. «Привет, Женька, я жду тебя каждую минуту. Никого больше не осталось в целом мире».