Ярик сидел на дереве, одетый в тельняшку, и в радостном безделье посасывал колено правой ноги. Тут, за Яриковой спиной, несчастливые дома: стояли, скрючившись над землей, просили подаяния.

Дальше по холмистой дороге в сосны – кладбище, и на нем надгробия то обычные, то с крестами-голубцами – с крышей. Многие могилы и то уютнее, чем дома по соседству: у одной, самой нарядной, даже постелили ковер.

С правой стороны – дом Еси, из дыры в крыше торчали два поникших подсолнуха, положив друг на друга головы, как лошади. Есин дом давно уже просил, чтобы его оставили в покое, отпустили дряхлеть и врастать в землю. Есина мама яростно стучала в дверь кулаком – подсолнухи чутко вздрагивали от ударов. В доме, закрывшись, прятался Есин папа.

Сам Еся где-то шлялся, наверняка пошел торговать в Паданы. Кто-то пожаловался, что он продает там у магазина библиотечные книги, пока Сухонос занят большими делами.

Вот широким шагом прошел почтальон: полы тканевого старого плащика, покрытого репейником и семенами, раздувало ветром. Борода выцвела до белого. Спина сутулая, все вокруг шутили – почтальон прячет крылья. Мама говорила, что он носит письма целую вечность, фанатик своего дела, профессионал. Стал почтальоном еще мальчишкой: носит, носит, но того, что действительно нужно, так и не принесет – в сторону Ярикова дома на Арбате даже не посмотрел.

Ярик переключился с правого колена на левое. Ничего, скоро Женька приедет, чтобы проверить участок перед зимовкой. Наверняка приедет, все Красновы приедут: даже когда дома нет – надо проверить землю, что все еще держит.

Как подойти к Женьке? Наверное, просто так, молча, встать и улыбнуться, пока наконец не увидит. Начистить ботинки, тельняшку натянуть пониже, волосы – намочить, расчесать, чтобы на лоб и с пробором.

Потом удивиться: она писала каждую неделю, а он что же, не получал? Конечно, не получал, в новостях ведь сообщали: почтовый поезд сошел с рельс, страшная авария, потом молния бам, и все письма сгорели. Надо читать газеты, чтобы знать, почему не приходят письма.

Захотелось спрыгнуть, чтобы побежать к почтальону за газетой, но внизу кто-то цокнул языком.

– Спустись-ка, морячок, – под деревом стояла Урсула.

Память Ярика – крепкий шкаф с миллионами крохотных ящичков, и надежнее всего в нем хранились первые встречи с людьми. Ярик помнил всё: как светило солнце в момент знакомства, что говорили, за что было неловко, обидно, и особенно – на чем расстались.

Но об Урсуле он не помнил ничего: казалось, что он смотрел на нее всегда, и она не росла, не менялась, а просто была, как валун. А может, он боялся о ней подумать.

Ведьма – она и есть ведьма: в школе рассказывали, что один турист увязался за Урсулой в лес, а потом его нашли мертвым в урочище, там же, где расстреливали карел. Еще одного нашли на суку и почему-то в чужой одежде, и кто-то видел его потом на кладбище ворующим свечи.

Урсула была красива такой красотой, от которой стыдно, задумчиво всматривалась в небо голубыми глазами, узкими в уголках. Мама объясняла, что Урсуле нравятся самолеты: она жалела ее за то же, чего другие боялись. Не боялись Урсулу только репортеры и туристы: всегда цеплялись к ее северной красоте – так говорила мама.

Она учила Урсулу стричь, давала таблетки от головной боли и помогала с уроками. В уроках Урсула была особенно туповата либо ленива – мама лечила ее работой и аскорбинкой. Постоянно ругала тетю Олю: та пьяница и со всеми спит – мама ругала ее годами. Говорила, что покажет Урсуле, что это значит, хорошо любить: у мамы любви хватит на десятерых и даже останется чуть-чуть на себя.

Спускаться Ярик не стал, только поджал ноги повыше.

– Зачем подглядывал за мной? – спросила Урсула.

– Не заметил, как ты подошла…

– Не сейчас, морячок, а на той неделе утром.

– Я гулял и случайно заглянул.

– Это тетя Тома велела тебе смотреть за мной? – Урсула сделала шаг вперед – вот-вот заберется тоже.

– Нет. – Ярик взглянул на верхние ветки – можно ли будет, если что, залезть еще выше? Нельзя. Упадет, не справится. Другой бы смог.

– Я уж думала – проверяет. Хорошо, если нет.

Урсула отряхнула ладони и протянула Ярику руку – по-мужски, как на пожатие. Ярик неуверенно, без желания, спрыгнул. Рука Урсулы оказалась холодной и твердой, почти отцовской.

– Ты что, целовался? – она хитро улыбнулась и поправила волосы.

– Нет.

– А чего рот надулся? Тренировался, что ли?

– Комары покусали, расчесал.

Закричали чайки, и Урсула сразу же отвлеклась: у Есиного дома чаек испугал неожиданный шум. Есин папа вышел и схватил Есину маму за волосы. Дом за их спинами стоял в оглушении, широко раскрыв косые двери. Ярик подумал вдруг, что нет никого в деревне несчастнее Еси, и не потому, что с ним происходит, а потому, что никак ему не помочь.

– И почему бы им не сделать так, чтоб мы жили нормально? – задумчиво спросила Урсула.

– Кому им?

Чайки кружили, кричали в небе. Есина мама, не растерявшись, лягнула папу в круглый живот, с таким разворотом, как в фильмах. Сразу же рядом оказались соседи, к чайкам слетелись вороны, прибежали собаки. Последним появился Славик, на ходу натягивая майку, уже издалека засвистел в свисток…

Отец объяснял: ничего в деревне не происходит и не меняется, но спокойно в ней все равно не будет.

– Хорошо, моих там нет, они частенько вместе гуляют, – сказала Урсула, всматриваясь. – А Елисея скоро соцзащита заберет, слыхал? Не знаю уж куда.

Ярик покачал головой: представил Есю в снежном ночном лесу, когда ни домой не пойти, ни в чащу.

– Сухонос говорит, что Елисей всех задолбал – никого не слушается. А Ирма говорит, что Сухонос был таким же оболтусом и потому на Елисее помешался. Все слушаются, а этот сопляк не слушается – чует слабое место. Вперед двигаются с любовью, а иначе – по кругу. Ирма все знает: хорошо, когда тебе сотня лет. Вот только раз все знаешь, то и то знаешь, что повлиять ни на что не можешь – так говорит Ирма. Ну и смысл, уж лучше дурой жить.

А Женька придет – не будет пьяниц в деревне. Женька придет – люди будут жить счастливо. Не будет никакой соцзащиты, когда придет Женька. Ярик уже открыл рот, чтобы сказать об этом, но сразу же закрыл.

– А ты чего, боишься меня? – Урсула уже почти кричала, потому что звуков вокруг становилось все больше.

– Не боюсь.

– Ты ж как сыр в масле катаешься. Мама ото всего защитит! От таких мам и не съезжают, так и живут вместе всю жизнь и радуются. Как в школу она ходила, ругалась, чтоб тебя не трогали! Больше никто не ходил, ни один родитель, никогда.

Ярик решил дождаться, когда Урсула скажет все и уйдет. Если перед человеком стоять молча и просто дать ему выговориться, то когда-нибудь его слова закончатся. Или, по крайней мере, он устанет стоять.

– А мне стыдно было, когда она по школе ходила. Помнишь, посадили тебя в мусорку?

– Да.

Ярик укусил горячую губу – куда лучше было бы не вспоминать. Урсула повернула голову: чайки, вороны, лай собак, какие-то разговоры, разборки, теперь со Славиком. Прибежавшие из ниоткуда дети стояли наблюдателями.

– Я вроде бы помочь хотела, а потом стала со всеми над тобой смеяться. А ты так и сидел в этой мусорке, отвернулся к стеночке. А я смеялась, хотя вообще было не смешно.

Ярик смотрел себе на ноги – нужно выждать, и Урсула уйдет.

– Так что, когда люди смеются, часто это не смешно, а страшно, – продолжила Урсула. – И куда страшнее, чем любая ведьма. Ведьмы, между прочим… Справедливые.

Урсула с любопытством смотрела, как Есиных родителей потащили куда-то, и Славик руководил движением, говорил что-то, размахивая руками.

– Сейчас луна малая, а будет большой – и меня вытянут. Поднимусь в небо на ковре-самолете, выскочу в другой мир через замочную скважину в восклицательном знаке.

Урсула сузила голубые глаза.

– Пойду догоню – поспрашиваю… – сделала несколько шагов вперед, ковырнула носком кроссовки голыш – вытащила его из земли наружу. После исчезла в солнечном свечении: оно отражалось в воде, растекалось по зелени. Деревня становилась от этого ненастоящей – прозрачной и дальней.

Ярик выждал какое-то время и пошел в сторону дома. Проходя мимо голыша, вернул его обратно в ямку.

По несколько раз в день – на завтраки, обеды и ужины, – к маме приходил Илья и всегда с фотоаппаратом. Фотоаппарат был как собака-ищейка с длинным любопытным носом, выслеживающая, вынюхивающая, что к чему, жаждущая свежей крови.

Когда Илья заходил в дом, улыбался Ярику крысиной линией рта – Ярик сразу же убегал. Залезал на дерево, приставал к читающему Сливе, раскачивался на самых опасных качелях, еще чуть-чуть – оторвутся.

Илья не был похож на туриста, не был похож на историка – он был прочего неизвестного сорта. Фотографировал то маму, то ее парикмахерскую, то дом, то огород. Мусолил, что для какой-то выставки, – всегда со спокойным, раздражающим видом. Хотя у него в рюкзаке и правда были журналы с фотографиями женщин – крепких, тяжелых, сильных. Обыкновенных – таких, как всегда.

Мама улыбалась, они обсуждали с ним этих женщин и сами садились друг к другу все ближе.

Говорили о маминой тяжелой судьбе: точнее, мама рассказывала о ней спокойно, а Илья удивлялся. И каждый раз добавлял, что делает о женщинах в деревне большой проект, чтобы выставить в московском музее и, наверно, прославиться. Заинтересовался и рыбачками, и «Сегозерской иголочкой».

Снимал и то, как в одно утро к дому Еси приехал Сухонос и соцслужба из Петрозаводска. Все побежали смотреть и выстроились рядами. Ярик тоже смотрел и не мог понять, почему все по отдельности добрые, а когда вместе – злые?

Сухонос резко открыл дверь, а Еся выпрыгнул в открытое окно, побежал в лес на такой скорости, что видно было только рыжее размазанное пятно. Родителей Еси забрали – с визгами, криками, оставили в доме одну только бабушку. Сухонос пообещал, что найдет Есю самостоятельно, а соцслужба потом обо всем позаботится.

Илья фотографировал, бабушка Еси стояла в задумчивости – она все меньше понимала, что происходит. Вдалеке виднелась черная фигура Ирмы, но она ничего не делала, стояла просто так.

Обручальное кольцо мама спрятала в шкатулку из рассохшейся бересты. Ярик как-то вечером открыл шкатулку и увидел в ней одну сережку и два кольца. От этого стало еще страшнее: будто и отец умер, и в маме теперь что-то умерло, раз эти кольца лежат вот так вместе.

Из привычной жизни вынули дом: хотелось идти куда угодно, только не домой. Ярик уходил в лес, катался на изумрудном «Аисте»: в то место, где все еще стоял шалаш, который строили когда-то с отцом. Место скрытое, никто просто так не найдет: внутри как в космическом корабле. Ярик сидел в нем без дела, наблюдая за насекомыми и движением неба. Если Илья будет жить с ними, то Ярик переедет в шалаш – навсегда.

По несколько раз в день Ярик подходил к дому Женьки и смотрел на черные бревна, почти уже незаметные в колючих зарослях. Хотелось лечь прямо у ее дома на бок, под щеку положить ладонь или камушек. Накрыться лопухом, пакетом, старой клеенкой с садового столика – ждать. Дождаться, пока Женька вернется и уже никогда никуда не уедет. Дождаться, когда Илья уедет и уже никогда не вернется.

В привычной жизни без дома проявилось отверстие, разъехался ненадежный шов. Наверное, его можно было бы зашить словами, но казалось, что нужные слова могут быть только у Женьки, а своими дыру не заделать.

Ярик ждал и прятался, но как будто лишь для того, чтобы кто-нибудь его нашел, как в прятках. Думал, что, может, и отец не хотел умирать? Может, хотел, чтоб спасли, нашли, открыли дверь, когда он направил в себя черное дуло. А они опоздали, не поняли.

К маме приходила соседка Глафира, и дома Ярик подслушивал, как мама по-девчачьи хвастается: Илюша видит мою красоту. Сама гладила, набирала в рот воды и прыскала на одежду. Глафира смеялась, на груди у нее спал толстый младенец с голой, некрасивой попой. Мама говорила: может, получится уехать в город? Проводила утюгом – вжих, вжих. Теперь есть связи, а здесь все какое-то не такое, плохое место. Вжих, вжих. Глафира смеялась еще больше – от ее смеха младенец просыпался и начинал голосить.

– Так никогда и не остановишься! – смеялась Глафира, а младенец плакал.

С дождем исчез Славик, разъехались последние туристы, деревня из разноцветной превратилась в угрюмую. У себя на крыльце, завернувшись в красное одеяло, сидела страшная Ирма и слепо изучала дорогу.

Мама сказала, что Ирма всегда страдала глазами, а сейчас стала слепнуть совсем. Вороны на ее крыше каркали, Ирма перестукивалась с ними клюкой. Ярик задумался: можно ли оплакивать из ослепших глаз? А может, потому и ослепла, что много плакала?

А один раз, катаясь на «Аисте», Ярик увидел Есю – он скользнул тенью между деревьев там, где Слива повесил птичьи кормушки. Ярик, глядя по сторонам, положил в кормушку булочку-посыпушку, которую мама давала ему на полдник, и уехал. Когда потом возвращался – булочки в кормушке не было.

Только Илья не уезжал, его, наоборот, становилось больше. Вечерами, когда он уходил, Ярик привычно забирался к маме, но не мог устроиться так же удобно, как раньше. С мамой в кровати стало тесно, словно лежали втроем, а разговаривать допоздна не хотелось. Может, потому, что вместо разговора мама теперь всегда воспитывала.

– Ты Ирме помоги – слепой тяжело… – говорила мама. – Ходить уже почти не может.

– Угу.

– Бабушке Еси надо тоже помогать, совсем уже плохая.

– Угу.

Мама затихла на несколько секунд – Ярик почувствовал, как ее сердце забилось сильнее.

– Глафира мне сказала – ты с Есей водишься. Нельзя с ним дружить, у него весь род проклятый. Ты знаешь, куда он убежал?

– Не знаю.

– У них дома нашли вещи ворованные … Говорят, посадят теперь. А еще письма … говорят, Женин папа пишет Есе, хочет в город его отвезти – вот что самое страшное, а там – куда он пойдет? Пропадет ведь …

– Письма? Есе – письма?

Ярик весь сжался – мама обняла его еще сильнее.

– Если что-то знаешь – надо сказать Петру Александровичу. Он ведь всем этим хулиганам – помощник, так мучается за них. За каждым следит, как за своим…

Ночью, когда Ярик лежал под маминой рукой, то выглянул в окно: на дороге стояла Есина бабушка. Белые ночи закончились: темнота стерла бабушку мягко, как пятно.

В один вечер Илья не ушел, а остался, чтобы наутро заняться розетками. Ярик не понимал зачем, ведь мама все могла сделать сама. Кухня пахла вареной картошкой и сливочным маслом, клубничным компотом. Ел Ярик без удовольствия, потому что Илья сидел за столом и говорил что-то, что не хотелось слышать. Его лицо покраснело, стало блестящим: ветерок из открытой форточки гонял по дому острый запах водки.

– Что с тобой происходит? – задумчиво спросила мама, положив Ярику сливочного масла в картошку.

За окном мелькнула тень, закинула на подоконник длинные лапки. Раздуло белую штору – кольнуло в горле. Калма все это время ждала Ярика так же, как он ждет Женьку. Ютилась, наверно, на кладбище в самой старой могиле.

– Ну, растет все-таки, сколько лет-то, двенадцать? – Илья подлил Ярику в стакан компота с маленькой мушкой, кинул себе в тарелку весь остаток масла. – Возраст такой, когда вечно плохое настроение. Друзья нужны, девочки…

Гигантским комаром калма скользнула по стенам, спряталась за телевизором, вытянув тонкие ножки, затаилась, слушала внимательно Илью и кивала.

– Я больше не хочу, – Ярик отодвинул тарелку. – Я пойду.

– Да ты же ничего не съел! Надо поесть, Пирожок, а то ты стал гулять и вообще непонятно, что ешь… Ты Ильи стесняешься? Так вам надо просто подружиться.

Ярик снова пододвинул тарелку, раздавил вилкой картофелину. Руки у мамы тоже стали чужими: голыми, без колец, но с накрашенными ногтями. Калма за телевизором теперь прилегла по-собачьи, вытянула на пол хоботок. Ножки и хоботок переплела косичкой.

– Спокойно у вас, хорошо, и воздух… – Снова заладил свое Илья – он всегда говорил о воздухе, когда в комнате становилось тихо, потому что, как все городские, боялся тишины. – В Петербурге сейчас экология ужасная, всюду рубят леса, а в Неву сливают нечистоты.

Он посмотрел куда-то задумчиво в сторону и налил себе еще рюмку, задвигал отвратительно челюстями. Ярик представил мамины губы, которые ищут на этом лице подходящую для поцелуя точку.

– Калма, – сказал Ярик.

– Илюша, ну ты поговори с ним по-мужски, что ли, его со свадьбы клинит – я не могу. Сломался ребенок!

– С чьей свадьбы?

Илья улыбнулся, мама покраснела, закрутила салфетку в узелок.

– Тут у нас, конечно, свои проблемы, – она стала смотреть туда же, куда и Илья, хотя смотреть было не на что. – Очень скучно зимой, а еще пьют все, унылые ходят – сил моих, если честно, тоже нет. Мы бы, конечно, уехали, в Санкт-Петербург – с радостью бы. У меня такая профессия – везде пригожусь. Хотя здесь люди хорошие, им, знаете, не все равно… Опять же, Ярику образование чтобы хорошее.

Илья стал серьезным, даже перестал жевать – посмотрел теперь куда-то под стол, на Яриковы ноги.

– Мама, я не хочу есть, – сказал Ярик.

– Еще кусочек. За меня, – мама встала и села поближе к Илье. – Я часто думаю, чтобы поехать дальше: продать здесь все, уехать в большой город. Снова выйти замуж. Я привыкла к городской жизни. Может, ты мог бы нам чем-то помочь?

– А папа говорил, что…

– Ешь!

– Это непросто, – Илья встал, протиснувшись за маминым стулом, и закрыл окно. – Да и я думал, что мы, так сказать, для удовольствия и легкого общения…

– Можно было бы попробовать.

– Ну уж… Да и я столько путешествую, Тома, постоянные самолеты, поезда, автобусы – говорю тебе про Питер, а сам и не помню, откуда выехал и куда, собственно, еду.

Наверное, все взрослые мужчины – путешественники. Только отец путешествовал по-настоящему, а Илья – фальшиво, потому что с комфортом.

– Подумай. Можно первое время пожить с нами здесь, чтобы понять, притереться друг к другу…

Ярик вспомнил, как рассказывали по телевизору, что террористы носят в одежде взрывные устройства. Он и почувствовал себя террористом: еще секунда, и всю кухню разнесет в клочья. Как и что сказать – неясно, внутри только чувство – злой крик.

Он взял с тарелки кусок селедки и положил в рот. Неясно было, что этим ртом делать: жевать не хотелось, сказать нечего. Ярик проглотил, как есть, селедка закрутилась воронкой.

Ярика вырвало: прямо в тарелку, в остатки солнечной картошки, в тонкие ломтики рыбы под кругляшами прозрачного лука.

Уже перед сном Ярик отвернулся к стенке, и мама ушла сухо, без поцелуя – хотелось бежать за ней следом. В окне двигались тени, ведьмин веник скрипел от быстрого ветра. Какое-то время Ярик пытался уснуть, а потом подошел к маминой комнате, но дверь в нее была закрыта изнутри на замок. За дверью – ритмичное поскрипывание, сбитое дыхание, голоса. Ярик заткнул уши, вернулся в кровать, накрылся с головой одеялом.

Утром проснулся оттого, что кто-то целует в затылок. Никого: посмотрел на часы – нет еще и пяти. Ярик встал, чтобы выскочить на улицу, но кто-то ходил уже по первому этажу вместо него, словно тоже играя. Ярик прислушался, но шаги были не мамины. Воры? Бандиты? Соцзащита? Гудрон?

Решение пришло быстро, казалось простым, очевидным. Ярик на носочках поднялся к отцу, заглянул сверху на шкаф – чуйка сразу же подсказала, куда смотреть. Ружье лежало там, закрученное все в то же одеяло, с подсушенным крылом бабочки в вышитом белом цветке.

Ярик взял ружье, стараясь не дышать. Зажмурился: представил рядом Дукалиса, тот вышел за дверь и показал жестами: я прикрою. Ярик спустился аккуратно по лесенке – так тихо, как только мог. Вдруг спугнет вора, вдруг спугнет себя – передумает, струсит.

На террасе стоял человек, развернувшись широкой спиной. Ярик почувствовал, как Дукалис за дверью напрягся и подготовил пушку. Тело дернулось – захотело смыться, но Ярик тоже направил дуло на вора. Руки дрожали, но сразу же перестали: сквозь прицел все казалось узким и злым, не вызывающим никакого сомнения. Если смотреть без ружья – сразу же станет плохо.

Пальцы плавно легли на гладкий, приятный спуск. В животе проснулась уверенность, какой давно уже не было. Вор обернулся, и Ярик понял, кто еще может шуметь в их доме. Илья в непривычной куртке, со вчерашней картошкой в руке и черным кусочком хлеба.

– Тише, тише! – Илья поднял руки, уронив картошку, вытаращив глаза. – Это же я, ты чего? Опусти ружье! Оно ж не заряжено?

Ярик поднял босую ногу – почесал другую где-то за коленом. У Ильи на запястье блестящие часы – от них дрожит на стене солнечный зайчик, его тоже видно через прицел.

– Заряжено… – Ярик снова встал на обе ноги, сделав шаг навстречу Илье. – Что ты украл?

– Боже, – Илья забегал глазами, будто не понимая, в какое окно лучше прыгнуть. – Конечно, ничего я не крал, ты чего? Картошку взял. Опусти ружье, пожалуйста!

Ярик крепче вцепился в ружье – до боли в пальцах, Дукалис за спиной хмыкнул. Илья – трус, а не вор.

– А что стоишь тут? – хрипло спросил Ярик. – И так рано?

Илья закатил глаза, и Ярик сделал еще шаг навстречу. Зачесалась правая рука – кто-то водил по ней перышком, но Ярик решил терпеть.

– Мы с твоей мамой не подходим друг другу, вот что, – Илья миролюбиво поднял ладонь. – Мне надо уехать, потому что все зашло так далеко, что…

– Ты ночевал здесь? – строгий, низкий голос, но глупый вопрос.

– Ночевал. Ты знаешь, многие ночуют… Что с того…

– Зачем?

Рука чесалась, чесалась, чесалась, захотелось отбросить ружье, упасть на пол и чесаться.

– Слушай, ну как зачем? – Илья вдруг стал спокойнее: почувствовал, что Ярик слабеет. Сила держалась на волоске, еще чуть-чуть – катастрофа. – Тебе двенадцать лет, сам все уже понимаешь… Она тебя так бережет, а ты под ее носом с ружьем разгуливаешь…

– Что с того? Мое ружье! Мое!

– Твое ружье, да… Ну что ты, раз твое ружье, выстрелишь в меня, что ли? Убьешь человека своим ружьем? Я уеду – тебе же лучше станет. Всем от этого станет лучше, если я уеду.

Перестало хватать дыхания, Ярик покрутил плечами, почесался о ручку шкафа. От ружья уже болело все тело, кололось, изнемогало. Дукалис сзади смотрел внимательно и напряженно. Ярик вдруг понял, что выстрелит, обязательно выстрелит, и будь что будет.

– Почему сваливаешь? – волосок натянулся, задрожал, Ярик задрожал вместе с ним.

– Опусти ружье, – сказал Илья еще спокойнее. – Я тебе взамен скажу кое-что, оно тебя, уверен, заинтересует. Не там врагов ты ищешь, Пирожок.

Ружье – как третья рука, в которой живут злость и сила. Если опустишь – сразу становишься голым и толстым. Нельзя опускать.

– Посмотри, что там в банке из-под печенья, – продолжил Илья, кивнув в сторону шкафа. – Посмотри. В том ящике, где всякие мелочи. И скажи себе наконец по-настоящему, кто твой враг и что тебе надо.

А что он вообще делает? Почему побежал сразу же за ружьем? Потому что сильный, не слабый. А Женька? Если выстрелить, то что же, ждал столько напрасно?

– Зачем мне смотреть? – голос дрогнул. – Я все в этом доме знаю – у меня чуйка, как у отца. Гвозди там.

– Ну ты посмотри, посмотри, Ярослав. Давно в банку заглядывал? Прямо на виду у тебя…

Ярик осторожно, спиной, не опуская ружье, посмотрел на ящик. В глазах щипало от напряжения, вот-вот польются слезы. Банку внутри он знает. Банка скучная: в такой не будет храниться настоящий секрет. Чуйка молчала. Илья мухлевал, просто хотел отвлечь его от себя и сбежать.

Ярик перенес ружье в левую руку, правой вытер глаза, все еще направляя ружье куда-то в сторону Ильи. Открыл ящик, поддел ногтем крышку.

– Да-да, вот там… Кто твой враг, Пирожок? Не тот ли, кто самый заботливый и любящий?

Ярик заглянул в банку – нырнул в воду. Ледяная вода хлынула внутрь горла, в глаза и нос. В банке лежали письма от Женьки: Ярик положил ружье на пол и сразу же стал самым слабым. Дукалис в засаде сполз по стене и тихо заплакал.

Ярик открыл то письмо, что лежало сверху. Почерк у Женьки такой ровный и четкий, как пчелиные соты. Буква к букве, и на каждом листе – обведенная рука с разноцветными ногтями, колечками, фенечками.

«Первое письмо я отправила уже три месяца назад, но все равно надеюсь, что у тебя все хорошо…

Сегодня я написала контрольную работу по матеше и ходила на танцы. В контрольной я очень уверена, а вот танцы не получаются, борюсь…

У меня все хорошо, папа приезжал в деревню – сказал, что у тебя тоже все хорошо, но ты сидишь дома и болеешь.

Мама сказала, что наш сгоревший дом – это травма! Особенно для Антона: у него куча игрушек сгорела, он по ним плачет ночами.

Елисей – хоть и невоспитанный, но в душе добрый, мама говорит – весь израненный, безобразничает, а сам всего боится, и друзей у него совсем нет. Так его жалко! До слез!

Папа опрашивал свидетелей, разговаривал со Славиком – он за нас, все сходится – дом подожгли люди Мокроноса… Я его теперь называю Волан-де-Мортом! Елисей говорит, что Гудрон жег. Мы на него столько уже нарыли, ты будешь поражен… Дом сгорел не изнутри, экспертиза! Мой дедушка – юрист, они с мамой начали настоящую войну. Такой мерзавец… Правильно, что нам он всегда не нравился. Будет все по справедливости. Обязательно.

Я очень скучаю по деревне, но надеюсь вернуться туда не зимой, так на летние каникулы. Но сначала надо арестовать Волан-де-Морта – с ним опасно, но у нас почти все готово! Мы еще покажем, кто тут самый сильный… У кого есть настоящие друзья, тот и сильный…»

Ледяная вода затопила с головой, дошла до потолка, растеклась по деревне – ни одной буквы не видно.

Илья ушел молча и быстро, даже не закрыв за собой дверь, не подняв с пола картошку.

Ярик вернул письма в банку, закрыл крышкой. Зашел к маме в комнату прямо так, с ружьем: рассмотрел одежду на стуле, привычные вещи для сада. Сделал шаг внутрь комнаты, набрал побольше воздуха. Мама спала, накрывшись с головой одеялом, вытянув жалостливую ногу. Ярик замер, широко распахнув глаза – до боли в веках. Поднял дуло ружья над кроватью, ниже, ниже, а после развернулся и вышел.

Ружье отнес к себе в комнату, спрятал его в шкафу. Больше не вынести, нужно бежать, прятаться: рюкзак собирал трясущимися, непослушными руками. Взял коробок спичек, из холодильника подаренную Ильей колбасу, медвежий коготь на счастье. Банку консервов, кубики сахара, в карманы насыпал леденцов.

На выходе посмотрел в зеркало – вспомнил, что на отцовских похоронах зеркало накрыли одеялом. Зеркало, как пленка фотоаппарата, запоминает все кадры. Вот Ярик стоит теперь: снаружи вроде бы тот же, а внутри – подделка.