Отец выстрелил в себя той же зимой. Утром на черный двор прилетела стайка седых птиц. Их почти не было видно: они напоминали бесцветные комочки пыли. Ярик наблюдал за ними, а потом уехал в школу, и день в школе выдался никакой, с поджатыми губами. Ярик не сказал ни одного слова, ничего не запомнил, ничего из нее не принес, кроме такого комка на языке, как если нажевать бумаги.

Он вернулся домой, и дверь не была закрыта, не держала тепло. Солнце над домом тоже светило бледное, как вмерзшая в ледяную лужу луна. По двору и комнатам ходили соседи, и им было за что-то перед Яриком неудобно. Кот Борис замер у холодной печки, пес Тёмка тихо скулил.

Мама сидела за столом, шепча самой себе какие-то слова, двигая бровями. Ярик подумал, что никогда не видел ее сидящей без дела. Вслух она сказала сразу же то, что Ярик никак не мог понять. Он выбрался из слабых объятий, сделал кривой ход по кухне – шахматным коником.

– На второй этаж не ходи, ни в коем случае, – сказала мама.

Ярик заглянул в дальнюю комнату, из которой слышался плач. Там было тело, покрытое белой простыней, – похоже на мумию с картинки. Соседка Глафира плакала, обняв это белое тело, и говорила какие-то слова. Еще несколько старушек стояли в стороне – застыли с платками у глаз, маленькие и сухие, как хлебные корочки.

Ярик подошел снова к маме, больше всего ему хотелось ее пожалеть. Лицо у нее было как обычно, только чуть прозрачнее. Глаза стеклянные – стали еще красивее, волосы с одной стороны рассыпались, как если бы она собрала прическу, а потом легла днем подремать. Одной сережки в ухе не было – Ярик знал, что сережка постоянно отстегивалась, и мама часто держала пальцы у мочки. Сколько лет отлавливала ее почти на лету.

– Почему? Ты знаешь почему? – Мама наклонила к Ярику лицо, заглянула в глаза ему как-то не по-взрослому. – Может, он тебе что-то сказал?

Ярик мог бы рассказать про черного комара – калму, но мама всегда злилась, когда он об этом говорил. Да и калма в деревне кусает многих. Или о пустоте можно рассказать, но ее никак не обозначить, никак не назвать. Или о тете Оле, о ружье – но об этом нельзя было говорить. Мысли рождались, как круги на воде, но сразу же исчезали. Помочь, маме надо помочь, как это сделать?

– Сережка потерялась, – Ярик всмотрелся в мамины стеклянные глаза. – Надо искать. Я найду.

Мама сняла оставшуюся сережку, положила ее на стол камушком вниз. Неправильно сказал, не то.

Ярик ушел в свою комнату и достал какую-то книгу. Мама на кухне сказала, что ей нужно позвонить сестре, тете Кате. Люди за стеной скрипели полом. Ярик услышал, что пришел кашляющий сосед Игнат из соседней деревни и уводил теперь лошадь Марфу куда-то. Тёмка выл вместе с плакальщицами, они заругались, попросили забрать и Тёмку тоже. Ярик выглянул в окно: Игнат шел скособенившись, на прямых ногах, и забирал всех любимых животных.

Потом он водил глазами по строчкам книги и слушал растревоженный дом. Надо поискать сережку, но искать невозможно – слишком много людей. Старушки говорили хором длинные, сложные фразы, а потом вдруг затихли.

Ярик выглянул: сидя на ступеньках, по-девчачьи плакала тетя Оля. В тишине пришла Ирма и сказала, что проведет здесь всю ночь.

Ирма подошла к Ярику, заглянула молча в его лицо. Ярик подумал, что впервые ее не боится, потому что внутри сгущалось туманное облако, не оставляя свободного места для страха. Он смотрел Ирме в глаза: лицо, может, и страшное, но глаза теплые, грустные. Ничего говорить Ирма не стала.

Вернулась мама – заглянула в комнату, сказала, что через несколько дней приедет тетя Катя. Ярик удивился: он никогда не видел мамину сестру.

Люди разговаривали. Цела ли голова? Лучше не надо смотреть, голова плохая. Врач уже был и сделал хорошо. Комнату наверху надо домыть, еще много работы.

– Вам одежду нужно для него принести? – спросила мама за стенкой.

– Так в смертное одеваем, мы за вечер и пошьем, родные смертное ведь не шьют – на одежде не надо слез, – у Ирмы уверенный голос директора школы. – Для покойника одежда шьется иглою вперед, ты так сразу, не зная, не сделаешь… Покойника надо похоронить по традициям, у него наша кровь.

– Не надо только говорить это слово – «покойник», – снова мамин голос.

Кто-то двинул стулом, громко налил в чашку чай. Забренчала ложечка.

– Только «покойник» и надо говорить, а лучше уж никак не говорить: ни имени не надо, ничего – не тревожь. Я уж сама слова наплету, как надо. Послушай, Тома, по ночам потом шесть недель жги огонь, чтобы душа гуляла по дому и все видела. Еду на ночь оставляй, постель стели. Три дня его тело будет у тебя в доме лежать, пусть душа от него мирно отвыкнет. Все будут приходить – целовать, вот пускай целуют. На том свете спросят, сколько целовали, – хорошо, если унесет много поцелуев. Надо туда весть передать, чтобы позвали оттуда встретить. Черные слепые псы лают, когда идут на тот свет, как если мимо двора чужаки идут, так вот, если хорошо причитывать, то не лают… Как сплетем слова – можно по имени будет снова называть. Сделай, как говорю… станет легче.

Пришли еще какие-то люди, зашелестели бумагами.

– Чаю? – вежливо спросила мама, как всегда говорила гостям.

– Нет, спасибо.

– Все остальное мы сделаем сами – здесь, я Петюне уже сказала, а родные души сделают для него – там, – снова Ирма. – А ты за сыном следи. Ему на похоронах быть не положено…

На пол упала то ли бутылка, то ли еще что-то стеклянное и пустое. Упала и покатилась, далеко-далеко, будто дом наклонили.

– Потом соберем стол и для живых, и для мертвых, напишем списки, кого звать. Умершим откроем окна и постелим белое полотенце – по нему зайдут, через дверь неудобно, один конец к скамье, другой – на улицу… Почему ты совсем не плачешь? А сын твой почему не плачет?

– Не могу плакать. Никогда не умела.

– Зря. Слезы, как река ведь, поднимет лодку с пустой земли, отнесет к новым берегам.

Ирма скрипнула дверью и прошла, видимо, в комнату к другим старухам. Снова зашелестели бумажками, кто-то звучно чихнул. Мама сказала что-то тише простой речи – Ярик не понял ни слова.

– Если видим, что несчастная женщина не выговаривает горе плачем, надо помогать, – сказала Ирма. – Наша помощь такая.

Казалось, что это теперь их мир, раз они все о нем знают.

– Жил он так косо, девочки, так хоть схороним добротно, – сказал еще кто-то.

Ярик лег спать вместе с мамой. Чтобы не слышать плакальщиц, положил на ухо подушку-думку. Привыкнув к плачу, как к звуку дождя, проснулся оттого, что на улице скребется лисица. Наверно, она еще не знает, что отца больше нет, – хочет снова стать домашней.

Мамина обнимающая рука была непривычно легкой: Ярик выбрался аккуратно и встал на прохладный пол. Глазам было тесно после плача – хотелось умыться. Ярик прошел чуть вперед, обернулся на спящую маму: в животе что-то снова сжалось от жалости к ней. Вышел из одной темной комнаты в другую. Почему-то все еще не было страха, просто ноги несли куда-то, а сердце билось отдельно, под потолком.

Наверх нельзя – так сказала мама. В мерцающем свечном свете, идущем из комнаты с плачеями, Ярик увидел кота Бориса. Тот, видимо, поймал мышь и играл с ней перед тем, как съесть. Остроухая тень метнулась по стене и слилась с гладкой чернотой.

Ярик огляделся: надо поискать сережку, чтобы маме стало полегче, но почти ничего не видно. Его тянуло то наверх, то к комнате, из которой шел мягкий свет, – быть может, сережка там? Отец говорил: все тянутся к свету.

Ярик протиснулся в приоткрытую дверь, увидел женщин у накрытого белым тела. Тело лежало на высокой незнакомой скамье, рядом стояла икона, перед ней дрожала свеча. Женщины шили, некоторые дремали, некоторые держали платки у глаз, а бабушка Еси пила чай.

Казалось, что их стало больше, чем днем: тени растекались по комнате, закручивались на потолке в ночную воронку. Одна из женщин резко развернулась к Ярику, вздрогнула, выругалась, и что-то блеснуло в ее руке…

Вилка?

– Не ешьте его! – взвизгнул Ярик. – Не ешьте!

Женщины сразу же вскочили, побежали к Ярику, подхватили его на руки, унесли, трогая лоб. Под потолком кто-то забил крыльями – маленькая птичка. Кот Борис ловко прыгнул в сторону, спрятался в темноте.

В углу упала икона – погасла свеча. От сильного ветра резко распахнулась форточка – замочек такой же слабый, как и у маминой сережки. В комнату налетело снега.

– Форточку закройте! – закричала Ирма громко и грубо. – Закройте! Не выпускайте!

Утром прибыли люди из соседних деревень и привезли с собой угощения. Много, много людей, они не помещались в дом. Кто-то принес печенье: Ярик потянулся сразу же, но Ирма появилась рядом и отодвинула печенье в сторону пальцем-крючком.

– Это не тебе, это ему, в домовище. Я тебе потом дам.

– Что такое домовище?

Ирма не ответила. В стороне бабушка Еси сказала тихо-тихо: домовище – гроб, безгвоздный, чтоб душа могла выйти погулять, с глубины по муравьиным ходам пробраться.

Ярик потянулся к пирожку, но Ирма взяла и пирожок тоже, положила его перед иконой.

– А это Бог пусть поест.

Последним из местных приехал Пётр Александрович Сухонос: Ярик видел его только на праздниках. Сразу же все засуетились и задвигались, одна лишь Ирма вела себя так же.

От его вида стало легче, теплее: Сухонос позвал с собой каких-то пацанов и стал с ними хозяйничать во дворе. Отдав поручения, зашел в дом и, протянув маме толстый конверт, сел во главе стола. Мама чуть улыбнулась, и Ярик улыбнулся тоже. Сухонос попросил его сесть напротив.

Какое-то время он смотрел на Ярика молча, и страшно было взглянуть в ответ. Тикали ходики, на которые Ярик не обращал внимания. Наверное, Сухоносу не нужно ничего спрашивать, он и так все знает – видит насквозь. К такому калма не подлетит и на километр – испугается.

– В школе если кто-то обидит тебя, хоть пальцем тронет, сразу ко мне иди, – сказал наконец Сухонос и сложил перед лицом руки домиком. – Теперь ты под моей защитой. Обижал кто тебя?

– Бывало, – Ярик схватился покрепче за стул. – Вчера вот дали пинка…

– Кто дал?

Ярик закусил губу, сглотнул. Сухонос был как добрый бог, пришедший потому, что больно.

– Виталик. Гудрон…

Сухонос кивнул, за стол рядом села мама.

– Но вы их, пожалуйста, не ругайте, – добавил Ярик, и сразу же выхватил взглядом мамину улыбку – она любила его доброту.

– Разберемся, – Сухонос посмотрел в окно на то, как работают во дворе, и его глаза блеснули ледяным зимним цветом. – Я тебе обещаю, что никто больше тебя не посмеет тронуть. По крайней мере, пока ты мне – друг. А теперь, Ярик, выйди, пожалуйста.

Ярик вышел, но недалеко – к Сухоносу хотелось быть ближе, будто рядом с ним – самое безопасное место.

– Ружье можешь оставить, если только сама не боишься, – тихо сказал маме Сухонос. – Ты – одинокая женщина, вдруг кто влезет? Чую, что надо его оставить, защитит оно тебя. Спрячь только его, закрой, а то не дай бог. Если будет томить оно тебя, все-таки такая история… то продай. Но найди еще, чем себя защитить. Главное, чтобы Ярослав к нему не тянулся.

– Оставлю, – ответила мама. – И спрячу, но и Ярику это все неинтересно, не в его природе совсем. Он не такой, как покойник, понимаете? Совсем не такой.

– Понимаю, но надо поставить шкаф специальный…

– Да он и невнимательный такой, Пирожком его называю. Игрушки от него спрячешь – так не найдет… В школе бы его не обижали, малыша, к нему по-доброму если – он и сам очень спокойный. Это то, что мне важнее всего. Я в школу каждый раз хожу, ругаюсь с ними, как обидят. Пётр Александрович, никогда не видела человека добрее… Я…

Пауза такая, будто Сухонос сделал какой-то жест рукой. Ярик подошел к дверному проему и аккуратно заглянул внутрь.

– По двору что-то будет надо – соседей проси, они будут знать. С сыном что – мне говори. С деньгами – мне говори. Я всегда знаю, как лучше. Работа нужна ему будет – тоже ко мне.

– Да мы уж стричь будем вместе…

Скрипнув стулом, Сухонос встал. Ярик выпрыгнул на террасу, делая вид, будто на что-то там смотрит. У выхода Сухонос накинул кожаную куртку с меховым воротничком и подошел к Ярику, опустил к нему лицо – морщины вблизи, как узоры.

– Крепись, слышишь? – сказал он, до боли сжимая Ярику плечи. – И не такое пережили. Если кто хоть тронет тебя – сразу же ко мне. Маму береги, заботься о ней. А я всегда теперь рядом. За всеми слежу. Все вижу. Все знаю. Каждому могу помочь. А ты стал сильнее и злее.

Когда унесли отца – неожиданно приехала тетя Катя. Ярик совсем про нее забыл: а обняв ее, сразу же вспомнил, как заставляли обниматься с березами. Она села за стол рядом с мамой – в сестрах не было ничего общего, кроме черного цвета в одежде.

Тетя Катя сидела в старом свитере, на рукаве которого моль или мышка проела дырочку. Казалась худой девчонкой, зашедшей случайно, и не вызывала доверия. Мама налила ей чай и достала какое-то печенье. Пить чай сестра не стала – Ярик тоже не стал, а печенье было слишком похоже на то, что хотели положить в домовище.

– Раньше не смогла приехать, – тетя Катя смотрела в пол точно так же, как пес Тёмка, – будто там ползала муха. – Ехать к тебе, сестрица, как на тот свет. Разве что не на собаках. А что там жгут?

– Его одежду.

– Боже.

Сначала зло и скучно разговаривали о людях, которых Ярик совсем не знал. О городе, в котором заводы, – Ярик никогда не видел заводов. Мама иногда говорила, что если сердце города – завод, то в таком городе опасно жить.

– Поиграла – поехали домой, – после разговоров о людях тетя Катя засучила рукава и положила острые локти на стол. Все руки у нее были исцарапаны. – Ты никогда здесь своей не станешь.

Мама какое-то время молчала и удивленно смотрела на сестру.

– Нет, Катя, – покачала головой, надкусила печенье. – Это я дома чувствую себя чужой, а здесь я стала своей, теперь – так точно.

– Раньше так не говорила, ругала тут все.

– Ты бы видела, сколько заботы…

– Ты если дома чувствуешь себя чужой, сестрица, то своей нигде уже не станешь, только усилится эта чужесть, логично же?

Мама поморщилась, подвинула чашку туда-сюда и какое-то время снова ничего не говорила.

– Нет, возвращаться – проиграть, получается, – сказала она. – Я нашла новый дом. Я… Ярик? Иди погуляй.

Ярик закатил глаза. Взрослые разговоры – только дыхни на них, сразу прячутся – улиткины рожки.

Пока одевался, мама и тетя Катя молчали. Во дворе выглянул за забор, выбрался на дорогу. Прошел по Арбату один раз, второй и третий. Скучно. Зимой никого нет – все сидят дома и ждут весну.

Потом наконец показался кто-то: на дороге вдалеке стоял рыжий Еся без шапки. Какое-то время они просто так смотрели друг на друга. Ярик никогда с Есей не общался – мама говорила, что он торгует сигаретами и выпрашивает деньги у туристов.

Еся подошел поближе, но не так, чтобы можно было нормально разговаривать.

– Что, нет больше у тебя бати? – крикнул он.

Ярик всмотрелся с сомнением в лицо Еси, на котором не было ни веселья, ни грусти. Почему он спрашивает? И что ответить, кричать в ответ? Может, не отвечать?

Они стояли молча, переминаясь с ноги на ногу. Ярик вдруг догадался: они стоят вот так, потому что им обоим не вернуться домой. Все люди дома, зима в деревне – пустые улицы, заколоченные окна. В снегу не может быть точки, чтобы до нее дойти, – все вокруг белое. Вот Еся и ходит тоже просто так, тратит время, чтобы вернуться уже потом, когда будет можно.

– А как твой батя себя убил? – снова крикнул Еся.

Ярик открыл рот, но внутри не было ни одного слова.

– Это ж ружье. Я стреляю отлично – меня дед на охоту брал, я лосей отстреливал на скаку! Как он ружье держал? Как на курок жал? Оно ж длинное!

Так тихо вокруг – снежная крепость.

– Ногой, что ли? – Еся заинтересованно почесал голову. – Не знаешь? Ну ладно…

Развернулся и пошел в сторону озера. Перед тем как совсем исчезнуть, обернулся. Ярик остался стоять, пока не задубели руки и ноги. Повалил снег, стало совсем холодно: он вернулся домой, аккуратно прислушиваясь к голосам.

На кухне все еще шел тот же самый разговор – время за границей забора всегда шло быстро, а здесь стояло на месте. Увидев Ярика, сразу же замолчали. Тетя Катя встала и открыла холодильник, в задумчивости вытащила колбасу и яйца.

– Что делаешь? – спросила мама.

– Яичницу.

– Мы яйца на завтрак только едим.

– Так сделай вид, что сейчас утро. Представь, что ты в Австралии.

Ярик улыбнулся, но ни мама, ни тетя Катя никак не изменились в лице. Мама становилась все больше на себя похожей, глаза из стеклянных расколдовывались. Она помогла Ярику раздеться, поправила ему волосы рукой.

После яичницы, когда уже стало темно, тетя Катя взялась чистить снег.

– В темноте снег не чистят, – сразу же сказала ей мама.

– И что с того? – тетя Катя взяла лопату и вышла во двор. – Я хочу размяться.

Мама лежала просто так на диванчике, цокала только иногда языком, на слух определяя то, как Катя все делает плохо. Но все-таки встала тоже, пошла объяснять, как правильно.

Переговаривались они грубо и как-то иначе, как мама ни с кем больше не разговаривала, – со злыми, обидными шутками. Ярик наблюдал за ними сначала с интересом, а потом впервые за все эти дни включил телевизор. Дом наполнился звуками и сразу же задышал.

Катя пробыла у них почти месяц и весь месяц нарушала правила. Мама на нее ругалась, но от этого у нее появлялись силы. По ночам Ярик слышал, что мама разговаривает с тетей Катей уже без шуток: так, как нельзя разговаривать ни днем, ни вечером – только глубокой ночью, когда спят дети.

– Я всю жизнь пытаюсь сделать людей счастливыми, – услышал Ярик мамин шепот.

– И чего?

– А счастливее от этого никто не стал.

Ночами Ярик прятался под одеялом – с головой. В соседних комнатах скрипел пол, в оконные рамы на чердаке свистела вьюга, а один раз Ярик проснулся оттого, что слишком холодно стало ногам. Все тело теплое, а в ноги словно насыпали снега.

– Папа? – спросил Ярик шепотом. – Это ты пришел?

Почему-то, когда отец умер, в доме его стало больше, чем было при жизни. Может, смерть – это просто стать каким-то другим. О нем напоминал то запах, то чей-то ясный и грустный голос. То едва различимая фигура рыбака, идущего по чистому берегу и исчезающего в снежном дымке. То праздничное настроение в его день рождения, то заготовленная одному ему фраза. Даже велосипед, подаренный Сухоносом: новый изумрудный «Аист».

Мама говорила соседям что-то о покойном муже, но Ярику ничего больше об отце не рассказывала. Точно так же об отце ему перестали говорить соседи. Но Ярик видел его прячущимся в лишней паузе между их слов, в случайном вздохе, ненужном движении, стыдной мысли. Во взгляде человека, который пугается чего-то в разговоре на долю секунды. Наверное, теперь так будет всегда: отец останется во всем неувиденном и невысказанном, вечно живой, но за границей взгляда.