Дождь тогда шел беззвучно. Отец посадил Ярика на подоконник и сказал, что хочет уйти, потому что так будет лучше. Лучше и для Ярика, и для мамы, и для самого отца: он уйдет из дома и будет жить в Мурманске. Всем от этого меньше хлопот, никто никого не замучает, никто никому не надоест, не наговорит обидных гадостей.

– Нет, – сказал Ярик и запомнил этот разговор навсегда, потому что возразил впервые, а еще подумал, как отец может быть таким умным, но не понимать самых простых вещей?

Отец снова стал говорить, уговаривать, что скоро они с Яриком начнут ссориться: из-за всякой ерунды вроде неровно стоящих ботинок, из-за плохих оценок и немытой посуды. Лучше отец будет иногда приезжать, а в перерывах – писать письма. Зато когда приедет – будет весь, целиком, для Ярика. А в обычное время мама лучше знает, как с ним совладать.

– Нет.

Ярик вылез в дождливый сад, обрадовался тому, что вне дома дождь слышно. Прошел мимо умывальника, заглянув в белое пятно под ним, – оно собралось от мыла и сплеванной зубной пасты. Закрылся в сарайке, чтобы не разговаривать, и сидел до тех пор, пока в дверь не постучала мама. Нашла, потому что искала.

Мама много рассказывала о знакомстве с отцом: Ярик представлял, как они едут в душном поезде, разговаривая друг с другом всю ночь, пока мимо проносятся фонари и звезды. Вокруг все спят, а мама с отцом шепчутся, смеются, зажимая рот рукой, чтобы никого не разбудить. Подставляют лица под ветерок из окна, потому что только ночью можно свободно дышать, а днем в поезде слишком жарко.

Как, закинув высокие рюкзаки, любуются волшебно-синей водой и закатным небом. Солнце свешивается над ними, как переспелая ягода, только протяни руку. Но мама с отцом тянутся друг к другу, и вот они забираются в заброшенные деревни, плывут на байдарке по хищной речке, ставят палатку в сугроб.

Отец уезжал пару раз в месяц, чтобы водить туристов в походы. Еще часто уезжал в одиночку: говорил, что в такие леса, в которые даже звери не лезут. Когда возвращался – его тело было искусано насекомыми, обожжено водой, ветром, ледяной землей и потому казалось чешуйчатым.

В отцовских лесах комарья и гнуса всегда обитало так много, что лезло и в нос, и в глаза, и в рот. Насекомые сидели на одежде, лицо отец обмазывал грязью, чтобы не жрали. Идти по отцовским лесам нужно было по колено в застойной воде, по болотам и гнили. Негде согреться, негде выдохнуть, невозможно остановиться, потому что не подпускают к себе просто так ледяные реки, Ярик катал во рту их волшебные имена, как твердые бусины: Тунгуда, Кереть, Поньгома, Идель…

Отец рассказывал, что в тех лесах духи, лешие, медведи-оборотни, лесные божки прыгают с ветки на ветку, как обезьянки, сердитые гномы, зубастые русалки. Что там – его боги, северные, а боги у каждого свои. Не человек выбирает, а боги сами ищут для себя подходящую душу и выбирают ее божьей чуйкой. Отцовских богов тянуло в разные стороны, они были дикими и не знали, зачем жить спокойно. Когда им становилось скучно, они терзали отца, потому что для остальных они были сказками, а не жизнью.

Дома отцу было плохо. После путешествий к нему наведывалась маета, он ложился у себя наверху на целые сутки. Ярик представлял маету огромным комаром, садящимся на отцовскую грудь. Ирма сказала, что к отцу пришла калма с кладбища: предложила лечить заговорами, но отец только махнул рукой. Мама тоже не верила в калму, злилась: стучала шваброй по потолку.

– Спит все еще, – она прислушивалась. – Ну, пускай спит. Дом на мне, хозяйство на мне, я так скоро осатанею, руки на себя наложу…

Когда мама была занята, Ярик делал вид, что играет. А сам подставлял к дому тяжелую лестницу, забирался и заглядывал в подсвеченное окно. Отец чаще всего лежал: с закрытыми глазами или глядя в одну точку, ни на кого не обращая внимания. Иногда подвывал чуть слышно, подтянув к себе худые коленки, иногда вскакивал и смотрел по сторонам. Ярик объяснял себе, что это во сне, мама и ему говорила: во сне часто делают глупости. Калмы не было видно, она выжидала в темном углу.

У отца светила луна, у мамы всегда грело солнце. Оно перекатывалось из стороны в сторону, рождало горячее и съедобное и никогда не соседствовало с луной, менялось местами.

– Я просто хочу быть счастливой, – рассуждала мама сама для себя, со звуком пощечины кидая тесто на стол. – Не хочу никакого горя, уныния этого я не хочу – хочу жить счастливо, потому что все у нас ведь есть: и дом, и семья, и работа! Почему нельзя так, чтоб нормально?!

Она сердито месила тесто, и стол под ее руками ходил туда-сюда, и солнце перекатывалось под потолком. Потом мама бежала вытаскивать пироги, перекинув через плечо полотенце.

– Вот все есть, все есть! – вернувшись к тесту, она снова шлепала. – Лепи что угодно, как угодно!

Ярик сидел в темном углу и блестел глазами.

Раз в неделю, если были силы, отец затапливал баню и собирал в нее соседских дядек. Иногда Ярик увязывался с ними, хотя там, где топил отец, всегда было невыносимо. От жара кололо под ногтями, в ушах и в носу, щипало кожу. Баня становилась адом: невозможно дышать, смотреть, трогать, даже просто усидеть на полоке.

Когда в предбанник, не выдержав, уходили первые – отец открывал дверцу каменки и вливал в нее еще ковш кипятка. Ярик терпел, сжав кулаки и зубы. Слышался взрыв, поднимался новый пар, еще злее. Отец брал распаренный веник, укладывал Ярика на полок и со смехом хлестал по спине.

Поддавал еще пару – хлестал по ногам, животу и груди. Ярик думал, что так, в огне, куют силы для отцовского леса с другими богами. Тело исчезало: в белом цвете проявлялись лица и тоже смеялись, оттягивали дымными пальцами уши. Отец ставил Ярика на пол, брал ведро холодной воды и, шумно выдохнув, обливал с головы до ног.

Лица прятались: в самый последний момент, за секунду до смерти, отец подхватывал Яриково тело, укутывал в простыню и выносил в предбанник. Там Ярик жадно пил воду, выхватывая краем взгляда белозубую отцовскую улыбку. Отец казался сделанным из огня: ему хорошо там, где другим плохо. Кожа и волосы не просто рыжие или красные, а темные, цвета крови. Отец впитывал жар и становился сильнее.

– Нормально? – кричал отец, а потом застывал, возбужденно распахнув ярко-голубые глаза, поднимал вверх палец. – Слышишь? Поет…

Ярик осторожно кивал, еле держась на ногах. Отец хлопал его по плечу и снова заныривал в пекло. Когда открывал дверь – становилось особенно слышно, как баня и правда поет: трещит и похрустывает. Баня слушалась отца, и у нее, как у кошки, был только один главный хозяин.

Ярик сидел просто так и смотрел на стоящую у окна фигурку черта. В тело приходила новая легкость: отец объяснял, что от бани грехи отваливаются с души. У отца, наверно, грехов не было вовсе: они не выдержали бы его жизни.

Посидев немного, Ярик выходил на улицу: лишь после бани он не боялся вечерней темноты, потому что страх становился ненастоящим. Значит, страх – тоже грех. Деревья открывали заспанные глаза, раздували ноздри, удивлялись бесстрашию. Фыркала Марфа – ковыряла опасным копытом землю, засматривалась на звездное небо. Крутилась лиса Василиса в вольере, в будке гремел пес Тёмка.

– Не так жарило, что в носике больно, Пирожок? – спрашивала мама дома, кутая Ярика в одеяло с головой.

– Не, не так…

– Ну, папа мягко топит, когда ты с ним ходишь, – я попросила.

Мама перекидывала полотенце через плечо и по-особенному улыбалась: значит, пироги можно скоро вытаскивать. Кот Борис спал у печки, спрятав под мягкое пузо лапы. Дом был теплым и желтым – Ярик жмурился от этого свечения. Мало что в доме он любил больше, чем свет.

За ужином почти не разговаривали, отец ел быстрее всех и гладил кота Бориса, сидящего у него на руках. С началом осени Борис всегда становился домашним котом и охотился на мышей. Если Борис уходил гулять куда-то – отец сам делал мышеловки.

После подносил мышей, уже мертвых, к краю леса. Выходил за ржавую калитку с другой стороны двора, говорил, что подкармливает духов, и подмигивал при этом Ярику. Ссыпал мышей на крышу старой теплицы и уходил.

На крышу слетались хищные сычи и совы. Они уносили мышей в когтистых лапах и снова прятались в лесу. Наверно, превращались в кого-то: в троллей или, может быть, в леших. Жарили мышей на костре, танцевали, пели и радовались…

Иногда у калитки были не совы, а соседка – тетя Оля, мать красивой Урсулы. Они шли куда-то с отцом, Ярик не мог понять – зачем им так уходить, знал только, что если не понимаешь, то лучше молчать. Во рту невысказанным словом тоже жила такая же мышь, еще полуживая. Откроешь рот – убежит, не поймаешь, сожмешь покрепче челюсти – перекусишь ей хрупкий хребет.

Лес прятал отца с тетей Олей – Ярик засыпал, закрыв себе рот ладонью. Отец снова уходил в будущее, пока Ярик с мамой застревали в прошлом, терялись в мягких кроватях.

Осенью, когда становилось меньше походов, было особенно хорошо в лесу. На пути все любовались отцом: он ходил в кожаной шляпе и в ковбойских удивительных сапогах. Часто брали с собой Марфу, до которой Ярик так и не дорос, чтобы ездить самостоятельно.

В осеннем лесу воздух гладкий и сладкий, будто кожица красного яблока. Отец объяснял Ярику, как стрелять, и рассказывал об охоте. Вещи кидали в шалаш: отец отстроил его так надежно, что даже в дождь в шалаше было сухо.

Стрелять сначала получалось неважно, и ружье было слишком тяжелым, морозящим, но с каждым разом выходило все лучше. Ярик поднимал ружье – и сразу же прятались птицы, деревья беззащитно скидывали листья, раскрывали дупла, под ногами напрягалась земля. Главное было – не говорить маме, та боялась несчастного случая, жаловалась, что Ярик еще слишком маленький.

Когда Ярик впервые попал по мишени – отец удивленно присвистнул и взглянул по-другому. Молчал какое-то время, а потом снял ковбойскую шляпу и надел на Ярика.

– Это случайно, – сказал Ярик на всякий случай и спрятал улыбку.

– Не, не случайно.

Шляпа была велика, закрывала глаза – пришлось немного закинуть голову, чтобы все видеть. Ярик протянул отцу ружье, и тот забрал его молча. Другие лесные звуки, на секунду исчезнув, снова проклюнулись.

– Ты, главное, помни, что в человека стрелять нельзя, – отец стал собираться домой. – Даже если не заряжено, даже просто дуло на человека направлять нельзя, душа потом не оправится.

Он выдал Ярику бутерброд с колбасой и закинул на спину рюкзак.

– А если враги? – тихо спросил Ярик, приподнимая шляпу и глядя на Марфу, – та чуть-чуть наклонила голову, повела ухом.

– Ну, во врага можно, только маме об этом не говори. – Отец погладил Марфу промеж глаз и потянул ее нежно к тропе. – Чего встал? Идем.

Ярик пошел за ним и всю дорогу до деревни ощущал, как шляпа греет, словно на голову село осеннее солнце. Дорога из леса вела мимо строящегося дома: на той стороне, где кладбище, – дома бедные, а здесь – самые крепкие, новые.

– Костян! – крикнул отец, когда проходили мимо. – Чего семью не везешь? Уже жить можно!

– К лету приедем!

– Такой большой дом! – Ярик остановился, сняв шляпу, чтобы получше рассмотреть стройку, а потом побежал за отцом и Марфой. – Я построю такой же – нам всем.

– Глупо такой огромный дом здесь строить. Дорого, бессмысленно, холодно. Смотрится, как ананас среди капусты, не выживет тут такой ананас.

– Почему ананас?

– Потому что чужой и непонятный. Я бабуле ананас привез как-то, так она из него щи сварила.

Ярик открыл рот – сразу же мышь выбралась изо рта, стремительно побежала в лес.

– А почему мама Урсулы, тетя Оля, приходит к тебе?

Отец повернулся к Марфе, заглянул ей в глаза, будто вопрос задал не Ярик, а лошадь.

– А ты помнишь, как круугу танцуют? Каждый видит только впереди идущего, идет за ним, как звенья цепочки. А любит Б, Б любит В, ну и так далее. Сомкнуть бы эту цепочку…

Мама жаловалась тогда, что в доме все покрывается прожорливой плесенью. Дом проветривали, раскрывали окна и двери – в нем становилось холоднее, чем на улице. В один из дождливых дней мама сказала, что потемнело ее столовое серебро – единственная ценность, привезенная от ее семьи в качестве приданого. Раз потемнел благородный металл, то в мире творится что-то неправильное. Мама читала про конец света, отец чистил вилки и ложки, покрывал лаком стены. Друг с другом они почти не общались.

Потом отец снова уезжал, и калма не следовала за ним, а бродила по дому. Ярик представлял ее летящей, гудящей. Выжидающей: вот она спряталась под отцовским столом, вытянув на пол хоботок. Вот полетела к соседу ненадолго – выпила его и вернулась снова.

Дождь сменялся снегом: в одну ночь кот Борис ушел к тете Оле, Тёмка завыл волком. Марфа сбежала из конюшни – ей хотелось в другое место. Ярик смотрел в окно и видел: вот Марфа бежит по заснеженной дороге, под большой луной. У мамы не было сил бежать следом – собирать снова всех вместе.

Темной зимой по утрам понятно, что мир не создан для удовольствий. Маленький школьный автобус – два глаза-блюдца в большой темноте. Запах бензина, заспанные ученики, сердитый водитель. Деревянные ступеньки, расшатанные от детских ног, снятые шапки, закинутые на крышу, неожиданные тычки пальцем в бок, кислый страх в животе.

Ярик знал, что мама ездит в школу и ругается там со всеми, чтобы его не трогали. По маминому совету он всегда старался засесть в классе и больше не выходить. Пытался дружить с кем-то, шутить, приносил конфеты или помогал в чем-то, но так просто дружба не работала. Все знали секрет дружбы, а Ярик не знал.

Если отец был дома, то в школу добирались на Марфе. Одним черным утром по пути туда Ярик увидел северное сияние впервые. Не такое маленькое, на которое можно не обратить внимания, а огромное, раздувшееся медузой. Про такое в деревне говорили: разлились зимние радуги.

Отец остановился и спешился, приложил палец ко рту, потом к уху. Глаза зеленые, потому что в них отражается небо.

– Слышишь? – голос дрогнул.

Ярик освободил из-под шапки и капюшона уши: сияние шумело, то ли похлопывая в маленькие ладоши, то ли ломая хрупкие ветки деревьев – как на костер.

– И танцует. Смотри сюда.

Отец взял Ярика за руку: они прошли немного вперед, через огромные, в половину деревьев, сугробы. Ярик всмотрелся: снежные фигуры, может, толстые ангелы, а может, подросшие медвежата. Потом закинул голову назад: через сосны торчали пушистые звезды, куда ярче и крупнее, чем обычно. За этими звездами прятались другие, поменьше, – небо было усыпано блестящей мукой и утекало в воронку.

– Медведица-ковш! – Ярик показал пальцем в небо, в то место, где звезды были самыми яркими. – Как мама Умки!

– Это да, верно, – отец тоже стоял запрокинув голову, приоткрыв рот. – Мне бабка моя говорила, что это не медведица, а звездный лось. Надо будет все ее истории записать, а то забудутся…

Ковш в небе сразу же превратился в лося. Вот он поскакал по небу, и сияние потянулось за ним следом. Стало приятно оттого, что медведь становится лосем просто потому, что отец так сказал. Может, и Ярик скажет как-нибудь такое, что все изменит.

– Когда-то у него было шесть ног и длинный-предлинный хвост, – отец рисовал пальцем по небу, как по листу бумаги, и лось послушно двигался, – и тем, что такой красивый, разозлил небесного бога. Он послал сына – охотника-богатыря, чтобы тот отрубил лосю лишние ноги и хвост, создал простое животное для земли. А первый лось так и остался в виде созвездия… Бабка мне поэтому говорила, что легче всего быть как все, а с шестью ногами жить опасно – другие тут же придут с топором.

– А какая она была, бабушка?

– Все могла объяснить.

– А вон Полярная звезда!

– Правильно. Полярная звезда – гвоздь земли.

Ярик повесил рюкзак на ветку дерева и ослабил шарф – стало вдруг жарко, где-то в животе жарко – от восторга.

– А еще расскажи.

– Ну вот когда-то небо поддерживал дуб, но его крона загораживала солнце с луной, было темно и холодно. Тогда из моря вышел волшебный человечек и срубил дерево одним ударом топора. Космический дуб свалился: стал небесной дорогой в Маналу, мостом между миром живых и мертвых.

– И мертвые ходят по нему туда-сюда? Ирма так говорит, когда сказки читает…

– Это же хорошо, что ходят? Значит, рядом.

– Ирма говорила – не отпустили, раз ходят…

– Верно, хотя можно проводить хорошо, а потом позвать, если одиноко. Главное, чтобы сами не приходили, без приглашения. И чтобы в доме не застряли.

– А как это, позвать, если одиноко?

– Бабка деда звала регулярно. Полотенце перекидывала через окно – он по полотенцу и приходил. Жаловалась еще, что он ледяной в кровати лежит, морозит ей ноги.

– И что, не страшно?

– Ну так это ж дед, чего он плохого сделает-то? Она его знала лучше, чем он сам себя знал. Потом бабка его уже отпустила, как время прошло, и он перестал приходить. Так, прилетал пару раз птицей. Я не верил, ну а сейчас думаю, что ведь не знаю, он или не он? Птиц поэтому никогда нельзя обижать, и если их вдруг прилетает много – это умершие прилетели за тем, кого ждут… И на земле тебя ждут, когда только родился, и там тебя ждут. Всюду ждут. Все говорят – рождается и умирает человек один. Неправда. Всё ровно наоборот.

Отец взял Ярика за руку, и они пошли обратно к Марфе. Мысли о школе казались пришедшими из чужой головы. Куда важнее небесные лоси, космические деревья и души-птицы, снежные толстые ангелы.

– А эта Манала далеко? – Ярик шел как мог медленно. – Можно в нее случайно зайти и не выйти?

– Ты что, и ее боишься?

– Не боюсь.

– Смерти бояться вообще не надо, чего ее бояться?

– Я и не боюсь.

– Смерть – не самое страшное.

Ярик почувствовал, что, значит, есть самое страшное. Сразу же потянуло домой, словно в лесу он один, никого вокруг, только северное сияние, бесконечные черные деревья, подвижное небо над головой – крутящаяся в танце юбка.

– А что самое страшное?

Где-то ухнул филин, и с ветки бесшумно свалился снег. Отец убрал руку, поднял воротник. Ярик схватил отца за карман, чтобы хоть за что-то держаться.

– Думаю, самое страшное – пустота.

– Пустота – что такое?

– Да как тебе объяснишь, – отец подошел к Марфе и вытащил для нее из кармана сушку. – Пустота – это падение, так разве что.

Снова вышли на дорогу. Ярик не стал говорить, что забыл рюкзак на ветке, что ноги ему морозит попавший в валенки снег. Не хотелось ничего говорить.

– А вот, видишь, снежная куча? Под ней – камни. – Голос отца стал ненастоящим, таким веселым, что Ярику стало грустно: взрослые стараются так специально после того, как ты задал неправильный вопрос. – Камней на землю накидали великаны… Они вечно спорили друг с другом и бросались камнями. И в церкви кидали камни, когда их начали строить, потому что не любили православную веру, и лодки у них были из камня. Но великаны могут в таких лодках плыть – люди каменную лодку даже вообразить не смогут.

– Ну да.

– А ты чего такой тухлый?

– Живот болит.

– Опять болит?

– Может, домой поехать?

– Не надо тебе домой. И так дома постоянно, у мамки под боком.

– Живот болит.

– Пройдет.

– Я бы лучше дома учился.

– Растолстеешь, – отец неприятно хмыкнул, дернулся куда-то резко. – Школа тебя хоть закаляет, а то превратишься в хряка.

Впереди половина дороги – Ярик придерживал рукой живот, слегка скруглив спину.

– Еще что помнишь? – хрипло спросил он.

– Что пусто здесь никогда не было, но существовал такой бескрайний океан. В нем было все соединено: и время, и живое, и мертвое.

– Подожди, остановись.

– Зачем?

– Еще в последний разок посмотрю перед тем, как в школу эту…

Ярик спрыгнул с лошади, обернулся к лесу. Вот черный лес, вот зимние радуги. Сильные звери из звезд, а под ними слабые люди. Звезды в небе держатся, а люди на земле падают.

– Сын?

Ярик испугался: никогда и никто не называл его сыном.

– Ты меня за все прости, – сказал отец, и Ярику захотелось заплакать. – Бабка говорила – лихой человек, шестиногий лось. Вот ничего не поделаешь, когда человек шестиногий, поломанный. Прости, что всё так, и отпусти – так будет лучше. Я хотел как угодно, но только не так.