Вдоль дороги рядами стояли укрытые снегом елки. Казалось, что ничего не меняется – джипы гудят, перетирают снег, но катятся по кругу. Вдруг мельком – знакомое дерево. За секунду проскочили тот луг, куда ходили с отцом на лошадях, где рядом строили шалаш, где гуляли…

– Женя, – сказал Ярик. – Я дальше этого места никогда не уезжал… И никогда не видел его зимой.

Через час закончились елки, и джипы свернули туда, где совсем ничего не было. Небесное облако лежало, прильнув круглым брюхом к земле, и ровно дышало. Ярик вышел из машины первым: увиденное напомнило ему растянутую на ветру простыню. Если обернуться – и правда церковь, но нарисованная на этой простыне. И так тихо, что слышно собственное тело: биение сердца, дыхание, движение крови. Или эти звуки не внутри, снаружи?

– Интересно, что чисто белого цвета в природе нет, – Женькин голос опять слишком звонкий. – Все не чисто белое, а как бы с примесью других цветов… Вот снег здесь на самом деле чуть голубой.

Ярик зажмурился: от света заболели глаза. Хотелось схватиться за невидимые перила.

– А чем церковь вам помогла? – спросил он. – Мама твоя сказала, церковь помогла. Как она может помочь?

– Брат болел, а мы родились здоровыми. Хотя все врачи говорили, что это невозможно. Ты только никому не рассказывай! Мама сюда часто ездила – просила. Мы поэтому – чудо.

Ярик кивнул, а потом обернулся: из первого джипа вылез водитель и открыл дверцу, из которой высунулись ноги в валенках.

– А в Погосте вы видели церковь? – Стало слышно. – И в Паданах вот-вот отстроят новую, деревянную. А вот это хорошо тем, что оно нетронутое, все здесь – как было… Надо только ленточкой огородить, чтоб не гадили.

– А кто строит в Паданах? – спросил Женькин папа, самостоятельно выбираясь с другой стороны.

– От рака вылечился, строит теперь – надо ж Богу сказать спасибо. Не помню имени…

В церкви Ярик сразу же поднял голову и посмотрел через дыру в куполе на небо. Потом спустился взглядом: на стенах – росписи, со стертыми, едва различимыми лицами, внимательно смотрящими на него. Кусочки льда и снега выглядели, как части одежды, драгоценные камни. Над входом – странная, маленькая голова на шести красных крыльях. Ярику она показалась сначала смешной, а после – смутно знакомой. Голова тоже смотрела внимательно, с таким интересом, которого Ярик давно уже не встречал.

– Так это нужно делать прямой запрос в Петрозаводск, – доносились обрывки разговоров из-за спины. – И ждать-пождать…

– Здесь, наоборот, хорошо – крыши нет, прямой путь к Богу.

– Фильмы бы здесь снимать.

– Попортят! Да и место святое. У моей жены тут всегда мураши бегают от энергий…

Бледный стал напевать песенку, которую Ярик вроде бы знал, но не мог вспомнить. Женькины братья, пройдя несколько тихих кругов, вышли на улицу. Упали в снег на спины, задвигали руками, чтобы получились ангелы. Женька коснулась Ярикова рукава и показала одними глазами, что тоже выходит. Идем с нами.

Ярик еще раз посмотрел на небо, потом обернулся: водитель из первого джипа задрал куртку, почесал голый бок – на поясе пистолет. Сухонос подошел к расписной стене, провел по ней толстой рукой – снял со святого снежный шарф. А после, заглянув в сугроб, пододвинул валенком что-то.

– Мусор, – скривил он лицо, повернулся к Женькиному папе и улыбнулся. – Тут ведь как дела делаются, Костя, вы вот послушайте, а то позабыли. Человек строит дом – сначала фундамент идет, это самое важное, – раз. Потом стены – два, крыша…

– Ну?

– Не перебивайте. Вы хотите сразу с крыши начать, понимаете? Мы рады, что вы наши места так любите. Но с такими скоростями крыша не строится, а едет.

Женькин папа невежливо вздохнул, ответил что-то, чего Ярик не услышал. Ветер просвистел и унес слова.

– Чужаки в эти земли всегда приходят зачем-то. Вы, Костя, не чужак, я это понимаю, но людям бы это тоже донести надо. У нас Маргарита Петровна в администрации сидит вчера и говорит: икотка придет от вашего Кости. Все зло начинается с того, что приходит в деревню чужак, понимаете? Зачем он приходит чаще всего? Ответ очевиден…

– Чтобы остаться.

– Нет, дорогой Костя.

– А как быть с тем, что и новое всегда – чужак?

– Так вы поживите здесь нормально, с людьми поговорите, чтобы знать, что им нужно… Что местным нужно, а не горожанам, понимаете? – Сухонос вышел в центр церкви и поднял голову. Все молчали. Потом продолжил – ласково, нараспев. – Вот на Ладоге уже отстроили особняки, заборы по пять метров, а вы видели, какие у нас дома? Маленькие. Маленькие люди, маленькие дома. А кладбище какое отстроили в Сандармохе? У нас, дорогой Костя, своих кладбищ хватает, не надо нам тут новых мертвецов, внимания такого не надо… А с церковью – ну не умеют сейчас реставрировать, что я сделаю, раз только портить умеют? Если бы все разрешали – все бы застроили, обнесли бы забором, разрушили, раскопали… Ну я и не говорю же вам нет, я прошу не спешить.

– И где выход-то из этого? – спросил Женькин папа раздраженно, и Ярику сразу же захотелось сбежать. – Мы церковь, значит, испортим, но, по-вашему если, сколько она простоит? Год? Три? Пять? Мы сюда с женой ездили, когда еще крыша была, а сейчас уже – все, нету…

– Выход всегда там, – Сухонос посмотрел на небо через дыру в куполе и улыбнулся. – Христос терпел и нам велел.

Ярик выглянул в поле – казалось, вдалеке копошилась снежная буря, а в ней какие-то бледные башенки – замок метелицы.

– Главное – без резких движений, – говорил за спиной Сухонос, – это я вам по большой дружбе советую, потому что резкие движения приводят к беде, особенно когда хочешь, как лучше. Вы суетитесь по-городски – мы так не понимаем. Люди волнуются, у людей… раны. Мы живем так, как привыкли, – спокойно. Но в этом и наша сила. Вы ведь, как беда случилась, сюда приехали, и место вам помогло, верно? Мы так умеем сохранять, потому что всему свое время, мы с Богом не спорим. А вы спорите.

– Понятно. Не хотите из матрицы выходить. Не хотите. Вы…

Ярик натянул шапку пониже. Какой еще матрицы? Что он несет?

– Какой еще матрицы? – снова Сухонос. – Мы живем так, как хотим жить, а кто не хочет так жить – уходит. По-разному уходит. Есть Москва, Петербург, а есть мы. И мы – другие. Маленькие и медленные. У нас все в свое время. Не мешали бы нам, Костя, понимаете? Не мешали бы.

Улыбающийся пнул ногой бутылку и со стеклянным звуком отфутболил ее из церкви. Тетя Настя стояла в стороне и смотрела, как играют ее дети, – через узкую дыру в стене.

– Говорят, участок в нашей деревне уже хочет купить некая звезда эстрады, – сказал бледный.

– А вы, в администрации, точно знаете, что людям нужно? – снова спросил Женькин папа, и Ярик медленно направился к выходу – слушать было невыносимо. – Бандиты у вас на подработке, дети с заданиями бегают по всему Сегозерью. Нормально это, по-вашему?

Ярик остановился, приоткрыв одно ухо: какие еще бандиты? Какие дети?

– Какие бандиты, Костя? Какие дети? Вы в своем уме?

– Абсолютно.

– А этих детей вы знаете? Они вам, кстати, палец откусят сразу же, как только протянете. И если бы не я – в тюрьмах бы все уже сидели, никакие нянечки с ними не справятся. Но то, что я, с ваших слов, банду какую-то держу, – ну это нелепо!

Все рассмеялись, и Ярик рассмеялся тоже.

– Уж я-то их знаю, – без улыбки сказал Женькин папа.

– Костя, а что случилось с родителями вашими, я забыл? Я деда помню, а с родителями что?

– Мало что знаю.

– Правду говорят, что в колодец мать вас положила?

– Глупости. На ступеньки…

– Надо же, как в сказке.

Женькин папа набрал воздуха побольше.

– Рыжий – не этот… Ярик, а который, наоборот, худющий, Елисей, ходит к нам книги брать. Книги! Читает, «Робинзона Крузо» вот взял.

– Думаю, что много чего еще он взял. Проблемный парень. Вы его не знаете, Константин. Я – знаю.

– А тот, огромный. Окна бьет тем, кто вам не угодит. Свидетели есть.

– Ерунда.

– Вы просто боитесь, что кормушку вашу прикроем. Власть боитесь потерять.

Сухонос потер руки – так резко, что Ярик вздрогнул.

– Так вот вы все-таки чего хотите, дорогой Костя? Власти тоже хотите? А ты что слушаешь так внимательно? – он повернулся вдруг к Ярику большим, круглым животом. – Какое твое мнение: нужно нам все здесь поменять? Гостиницу отстроить на берегу роскошную, туристов пустить, дорогу проложить асфальтовую через лес? Церковь древнюю по-новому раскрасить? Правила ввести новые?

Сухонос смотрел прямо в глаза, а над ним точно так же, разве что с большей печалью, смотрели святые.

– Не нужно, – тихо сказал Ярик и, еще больше испугавшись, сразу же начал говорить что-то, чего уже совсем не было слышно.

– Вот! Устами младенца…

Тетя Настя вышла на улицу.

– Точнее… Надо так, чтобы всем хорошо… – повысил голос Ярик.

– Надо спокойно, это ты прав, постепенно, не лезть в залупу. А то горите идеей – так и все вокруг вас сгорит, Константин! Вы знаете, кстати, какие сейчас приоритеты? – Сухонос еще ближе подошел к Ярику – пахнуло костром. – Вы вот мне про детдомовских. Я, кстати, всех их знаю, поименно, а еще знаю, что сторчались бы все, если б меня не боялись. А вы никого не знаете. Так вот, приоритеты…

– Да какие приоритеты? – щеки у Женькиного папы казались нарисованными женской красной помадой.

– Теперь указ с Москвы – в каждой школе сидит психолог! У нас учителей нет – они про психологов говорят. Конечно, нужно все указы на свой язык переводить, самому думать, – Сухонос махнул одной рукой, а другую положил Ярику на голову, – они о нас ничего не знают. Хотя и психолог этот, конечно, нам не нужен… Карелы всегда здоровы головой: нет у нас психов – это горожане с ума сходят, от суеты. К нам сюда привозят больных в Паданы, вы хотя бы знаете? Излечиваются одним видом на озеро. Бывают, конечно, трагические исключения, но… Пойдемте.

Ярик вышел со всеми – в хвосте. Женька с братьями строила снежную бабу с глазками из разноцветных конфет. Тетя Настя стояла спиной к церкви, наматывая шарф покрепче. К ней вышел Женькин папа. Ярик сделал к ним шаг, чтобы попросить прощения хоть за что-нибудь.

– Нужно было бороться, – шикнула на Женькиного папу тетя Настя. – А ты… всё как всегда, а я говорила, что так и будет. Кто вообще из нас мужик? Ты мужик? Или я? С ними нельзя по-доброму, с ними нужно так же, как они с тобой…

Ярик почувствовал себя одиноким и лишним, сделанным из другого материала – скорее всего, из коричневого пластилина.

– Извините, – шепнул он тете Насте, глядя на Женьку, но никто не услышал.

Ярик отошел в сторону лесочка. Удивленно посмотрел по сторонам: никогда еще он не был так далеко – все вокруг было другим, незнакомым. Углубился еще больше в кривые деревья. Впереди – камень, огромный, как стена. Ярик забрался на него: хотелось выглянуть, посмотреть, что там, с другой стороны. Сверху камень напоминал спящего на боку окаменевшего великана – охранника.

За его горбом была переливающаяся фиолетово-зеленым чернота: ледяная, опустошающая. В ней узорами собирались звезды. Ярик, застыв, всматривался в эту черноту, и грудь наполнялась холодом. Он и правда почувствовал себя стоящим на чьем-то каменном теле, охраняющем один мир от другого.

Хотя есть ли вообще что-то, кроме Сегозерья, или они приехали к самому краю? Где выход только вверх, через дыру в крыше церкви, или вниз, в эту звездную черноту?

Он протянул вперед руку и быстро отдернул, почудилось, что цвета сразу же задрожали. Великан тяжело вдохнул, закашлялся, и Ярик увидел с другой стороны каменную женскую грудь, покрытую снегом. Над ней лицо – женское лицо, хоть и с бородой, но не великан это – великанша!

Не удержавшись, Ярик упал вниз, в сугроб, и повернул голову. В корнях дерева рядом лежало что-то узкое и черное, острое, похожее на каменную каплю. Ярик схватил это и побежал обратно к церкви – со всех ног. Казалось, что великанша за его спиной приподнялась, приоткрыла заспанные глаза-звезды…

Его отсутствия так и не заметили, все ходили вокруг церкви и говорили о чем-то. Когда снова сели в машину, погреться, тетя Настя смотрела в сторону. Со взрослыми всегда нужно только молчать – слишком просто сказать не так. Ярик снова покосился на великаншу – она лежала теперь в той же позе, что лежала мама, уставшая после работы по дому.

Ели бутерброды с колбасой салями, но в каком-то повисшем, мертвом молчании. Ярик давно уже не ел такой вкусной колбасы и никогда не ел прямо в машине. Перед тем как поехать, все вышли, чтобы еще раз посмотреть на церковь, сфотографироваться вместе. Из-за метели церкви не было видно, даже деревьев не было.

Встали в ряд, а Женькин папа – куда-то сзади, за тетей Настей. Ярик подумал, что великанша метелью гонит всех прочь, чтобы не мешали отдыху. Сухонос выставил большой палец и поднял руку для фотографии. Другой рукой он обнял Ярика – тот посмотрел Сухоносу в лицо и вдруг почувствовал себя защищенным.

– Вот что нашел, – сказал Ярик и вытащил найденную острую каплю.

– Ого, знаешь, что это? Где нашел?

– Там, – Ярик махнул в сторону. – Там и камень такой, как великан… великаниха…

– Это медвежий коготь! Ты теперь настоящий карельский воин, – сказал Сухонос и приобнял Ярика за плечо. – Вот так просто нашел? Значит, не за подвиг ты воин, а просто так, по рождению. Не каждому такой дар попадется. А великанов здесь много. Они нас защищают – от чужаков, от войны.

– Коготь! – Ярик положил его на открытую ладонь, и коготь занимал все расстояние от запястья до конца среднего пальца.

– Знаешь, какая у меня мечта? – снова спросил Сухонос.

– Какая?

– Такого вот медведя победить. Человек ведь главнее зверя? Костя, вы когда жили тут, хотели победить медведя?

Женькин папа пожал плечами.

– Я в основном еду запомнил, куда древесную труху добавляли, и то, как ночью курить бегали, – сказал он. – И то, что хорошая куртка была одна на троих – поэтому гулять ходили по очереди.

Сухонос тяжело вздохнул, и Ярик вздохнул вместе с ним. Еще сильнее поднялся ветер – Ярик представил, как великанша по-маминому закатывает глаза…

– У многих от интерната совсем другие воспоминания, Костя. Может, постарше я, и дело в этом. Сейчас люди слабеют, мельчают.

– Я бы медведя убил, чтоб был подвиг, – сказал Ярик, и Сухонос ему улыбнулся как-то по-особенному, с гордостью поджав губы, и похлопал Ярика по спине. Захотелось обняться. Ярик дернулся телом, но слишком внимательно смотрела на него тетя Настя.

– У всех живущих, Ярослав, кровь на лицах, на руках – всюду, – сказал Сухонос, но будто не Ярику, а куда-то вперед, в снежный горизонт. – И живы мы потому, что ради нас, до этого, кто-то кого-то убил. Карелы раньше кровью убитых так лицо и мазали. В знак вины, может быть, но и признания, что такова жизнь. Понимаешь?

– Понимаю…

Вернулись поздно: за окном автомобиля менялись черные предметы, редкие светящиеся окна – дыры в большой темноте. За дорогу не сказали ни слова. Перед тем как пойти домой, Ярик отвел Женьку чуть в сторону.

– Я сказал, что ничего менять не нужно, – прошептал он, – но я совсем другое имел в виду… Хоть ты мне веришь?

Женька кивнула, но как будто не понимая до конца, о чем он. Ярик подошел к маме, взял ее за мягкую руку – они неспешно вернулись домой. Перед сном достал лего и собрал его быстро, пока пил вечернее молоко. Маленький домик: внутри кровать, стол и стулья, человечек-крестьянин, новогодний камин – как в иностранных фильмах. Мама выглянула из-за плеча, хмыкнула в сторону.

– Фуфло, – сказала она и пошла мыть посуду.

Перед Женькиным отъездом гулять ходили еще раз: на одном из нижних ребер деревни открыли новую библиотеку. Ярик сделал себе читательский билет: соседка Холопайнен написала его имя на сложенном вдвое листке и выдала первую книгу. Хотела выдать и Женьке тоже: она планировала приехать весной, но в последний момент решила не тащить лишнее. Выдала Есе: тот вел себя в библиотеке аккуратнее, осторожнее, Женька сказала – тетя Настя хочет как-то помочь и его родителям тоже. Пьянство в деревне – большая проблема, которую нужно решать первостепенно.

Соседка Холопайнен ласково сказала Женьке, что проголосует за ее отца, если будет нужно. Летом к ней приедут внуки из города, им не нужно будет наконец везти с собой книги – можно будет выбрать прямо здесь. А еще в библиотеке откроют клуб вышивальщиц, и название уже есть – «Сегозерская иголочка». Еся сидел в дальнем углу библиотеки с книжкой в красной обложке, но не читал, а подслушивал.

Потом вышли к озеру – от света оно порозовело и было похоже на зреющее в солнечном саду яблоко. Прямо по льду пошли на дальние горки: Женькино лицо отражало розовый цвет. Вдалеке было видно, как на горках яркими точками двигаются люди. Ветер приносил их смех, но ближе они не становились.

Наверно, так можно идти к ним вечно, а они будут отдаляться, как мираж в пустыне. Времени было что-то нужно – оно застыло, бережно оградило ладонями. Женька повернулась к Ярику, посмотрела как-то особенно, будто трогая рукой саму душу: ту часть, которая от всех была надежно припрятана.

– Мама говорит, что у Мокроноса банда из местных мальчиков: и Гудрон, и Еся, и Брехун, – все в его банде, все Сегозерье. Ты к нему смотри не лезь.

– Я и не лезу…

– А папа сказал, что Мокронос интернатовских всегда себе в банду набирал. Говорил, что спасает их, работу дает. Только работа такая – папа сказал, руки потом не отмоешь. Мама с Есей вчера разговаривала – он хороший мальчик, просто очень невоспитанный, недолюбленный… Совсем какие-то ужасные вещи говорил, врет много, но мы ему верим. Со всеми надо вот так разговаривать. Объяснять, что нельзя бандитом быть, даже от безвыходности. Объяснять, потому что больше никто не объяснит, – так сказала мама.

– У нас милиционер есть, между прочим…

– Славик? Он же летом только. А Мокронос – круглый год. Что за милиция такая, что уходит сразу же, с первым снегом? Впервые слышу о такой ерунде. Надо, чтобы была настоящая милиция, справедливая…

– Как в «Улицах разбитых фонарей»?

– Ну да.

Ярик представил: по Сегозеру несется машина бандитов, а за ней гонятся, стреляя, менты.

– А если вам еще остаться? – спросил Ярик тихо.

– Мне обязательно в школу.

– Ты – отличница?

Отец говорил: люди знакомятся, чтобы понять, насколько они непохожи. Неправда. Некоторым людям и понимать ничего друг про друга не нужно.

Женька кивнула.

– Я школу не люблю, – Ярик снял шапку – и холод сразу же тронул затылок сухими губами. – Маме говорю, что живот болит, и дома сижу, один раз заглянул в журнал – так меня там даже не отмечают, хочешь – ходи, не хочешь – не ходи.

– И не ходишь? У нас день пропустишь – и все, сложно въезжать…

– Привязываются к тем, кого видно, – к Гудрону, Есе, – а я сижу себе и сижу, иногда вот думаю, что мог бы взять ружье и пойти с ним в школу, сказать им: ну посмотрите! Вам что, меня не видно? А так – видно? А может, только вот так и видно?!

Голос у Ярика дрогнул, и он замолчал.

– Я буду отправлять тебе письма. Каждую пятницу!

Женька посмотрела куда-то наверх, сощурилась нежно, а потом поцеловала Ярика аккуратно в щеку.

– Потому что вот так тебя видно, – сказала она и натянула шарф до самого носа. – Я тебя вижу.

Слова, сказанные через шарф, показались теплее обычных слов.

– И я тебя, – ответил Ярик.