Зимой можно жить без глаз, потому что днем все белое, а ночью черное, и ничего больше. Если и любоваться – то только замерзшими папоротниками на оконном стекле.

В зиме все пропадает: вот вышел в белое и провалился в сугроб, еще чуть-чуть, и исчезнешь, а потом растаешь.

На озеро идут рыба́чки, вокруг лунок у них сборище – женский клуб. Рыбачат и тихо смеются, закрывают рот варежкой. Глафира, промокашка тетя Оля, Холопайнен, самая умная, что ли, Урсула и Галя. На дороге раскатан лед – рыба́чки обходят, потому что границы нет, все белое – они понимают.

Ярику же хочется покататься, но как-то неустойчиво на льду, ноги не держат, поскользнулся ногами вперед, но не бумкнулся сразу, а захотел удержаться. Елозил, елозил и выскользнул в прошлое лето.

– Женька! – крикнул. – Когда приедешь?

– Еще рано!

Ярик кивнул. Конечно, зимой нужно ждать, зима говорит: будь терпелив, тогда все придет в нужное время. У тех, кто перетерпит зиму, лето потом будет особенным. Лето – это награда.

– А когда?

– Позже! Ты подожди еще!

– Ладно!

А ночь – уже после обеда, и свет в домах напоминал квадратики масла. Темнота затапливала, и звезды поэтому скатывались. Ярик запомнил, как они мерцают на снежных крышах, прячутся в ветках деревьев. Думал, что нужно загадать желание, но то, чего больше всего хотелось, страшно было загадать.

Электричество часто сбоило, с обидным щелчком вырубало пробки. После щелчка и мама, и Ярик оба цокали языком. Мама расставляла свечи, и ее лицо, освещенное снизу, менялось, становясь нарисованным кадром мультфильма.

Обнявшись, читали сказки на карельском, и мама читала с ошибками, а Ярик жалел, не исправлял. Засыпали тоже в обнимку, у горячей печки, под тяжелым одеялом, пока снаружи бродила метель.

Под потолком сушили память о лете: гирлянды грибов, разные травы. Перед сном, чтобы успокоиться, пили чай: мама называла его пустым, потому что в заварку добавляла пустырник.

Ярик вытягивал ноги в шерстяных носках, а на носки были надеты подбитые изнутри плюшем тапочки. Если надо долго ждать и терпеть, то хорошо бы в таких вот тапочках. Укладывались снова и шептались долго-долго, утром некуда торопиться, хоть валяйся вот так до следующей ночи.

Деревня зимой пустела, потому что снег сильнее людей. Он падал, падал, падал за окном – Ярик хотел, чтобы завалило наконец до крыши. Ведь если выйти во двор – снег нужно чистить, а через день дом все равно засыпало заново. Только весна не была бессмысленной.

Уже давно Ярик отыскал лазерную указку и шоколадки с гадким изюмом – новогодний подарок. В школу не ходил весь декабрь: с первыми морозами прорвало трубы, и отключили отопление, все сидели злые, в шубах и шапках, на переменах чистили снег, чтобы согреться. Когда отремонтировали трубы, Ярик заболел, после – делал вид, что болеет. Мама верила любой жалобе: что-то болит – так сиди дома. Снег падал, время падало вместе с ним, мама предложила досидеть уже до новой четверти.

Приезжали разноцветные туристы, звали с собой смотреть спектакль про Паккайне. Паккайне в начале декабря, в свой день рождения, шатался по деревне и шепеляво говорил на карельском. Ближе к концу декабря переодевался в Деда Мороза и точно так же шепелявил на русском. Так разговаривал в деревне только Бочка – у него не было половины зубов, а от мешка с подарками не просто так несло спиртом.

На настойчивый стук открывала мама, и сразу же ветром свистело по полу. Ярик осторожно выглядывал: у Бочки на месте носа – перезрелая клубничина из прошлого лета – как бы с приветом оттуда.

Мама убеждала Бочку, что Ярик вырос: не верит больше в детские сказки. Расстроенный Бочка уходил, посасывая спрятанную в подарках водку.

Ярик включал погромче «Поле чудес», и барабан так долго крутился. Не слушая задание, угадывал буквы. Бочка в окне растворялся в белом, а может, и не Бочка, – зимой любого легко подменить.

– На подработки вышел, дубинушка, а сколько пьет – как еще ноги держат, – с нежностью говорила мама, садясь рядом с Яриком. – Вот уж точно, ангелы берегут не тех, кого следовало бы.

Она с обидой смотрела на потолок, а потом прижимала Ярика к себе. От маминого халата пахло так же, как от печи, из которой только-только вытащили хлеб. Рукава у халата широкие – можно просунуть в них голову.

– Почитаем?

– Сказки?

– Сказки.

Сама новогодняя ночь началась гладко, ее не за что было ухватить. Ярик запомнил так: смотрел телевизор, пока мама лепила пельмени, а после смотрели вместе – какие-то песни.

Тело просачивалось в диван, сливалось с ним, было тяжелым, счастливым, сытым. Мама ругалась на неприличных звезд – как всегда, но не отводила блестящего взгляда. Елку нарядили на улице, и она спряталась в темноте зверьком.

– Как хорошо, – мама подоткнула одеяло в том месте, где слегка холодило ноги. – Вечность бы так с тобой грелась.

Под «Голубой огонек» Ярик вышел во двор. Женька обещала приехать на Новый год, но явно не так просто проехать. В Петербурге ведь тоже снег – может быть, и поезда не ходят. А может, поезда заблудились, потому что все рельсы засыпало – машинистам ничего не видно. Все тоже сидят по домам.

Ярик с опаской посмотрел на небо: точки звезд складывались в узоры, которые кто-то выколол изнутри космической шпилькой. Может, это письмо, но ни одного знакомого слова.

Мимо проскочила лиса, и Ярик попробовал подманить ее – как кошечку, лазерной указкой, потом сказал – кыс-кыс-кыс.

– Пирожок! – крикнула мама и постучала изнутри дома в окно. – Замерзнешь!

– Ща!

Лиса застыла у новогодней елки: Ярик сделал шаг ближе, ближе, но лиса не пошевелилась. Стало страшно, потому что чем больше греешься дома, тем опаснее из него выходить. Ярик вспомнил, что говорила Женька: чтобы не бояться – играй.

Представив себя отцом, Ярик протянул руку, и лиса сразу же стала послушной. Ближе, ближе: лиса обернулась пнем, который мама очистила от снега, – наверно, чтобы встать на него и повесить любимый шарик на самую крепкую ветку.

Теперь справа кто-то скрипнул снегом – Ярик медленно повернул голову, но вместо дрожащей на ветру ветки увидел бабушку Еси. Она стояла, слегка подсвеченная телевизором, в огромном тулупе, утонув в сугробе почти по пояс. Смотрела мимо Ярика, потом, увидев его, приложила слезный платочек к сморщенному лицу. Ярик понял: собралась причитывать. Почему? Он приоткрыл рот и не мог никак пошевелиться, тело замерло: ни вперед пройти, ни назад.

Бабушка Еси достала спичечный коробок из кармана, хрустко чиркнула спичкой. Стало отчетливее видно ее мягкое морщинистое лицо, тонкую косицу, голую птичью шею.

– Ма, – сказал Ярик одними губами. – Помоги.

Лицо Есиной бабушки все больше напрягалось от плача – вот-вот завоет. Ярик сам открыл рот: хотел закричать, но не получалось – звука не было. Вдруг бабушка задула огонек – стало темно, как в шкафу.

Ярик побежал в дом – мама сидела у телевизора и с застывшей улыбкой смотрела концерт. Раз лиса причудилась, то и бабушка Еси тоже? Просто все белое, вот и сливается одно с другим…

– Ну наконец, – сказала мама. – Пора уже спать. Но ты посмотри, как танцует!

Ярик, тяжело дыша, подбирал правильные слова, хотел рассказать, посмотрел в окно – ничего. Мама выключила телевизор, включила свет и ушла разбирать в комнате Ярика постель, в новый год – свежевыстиранное белье. Вместе с ветром пела грустную колыбельную – Ярик стоял просто так и слушал. Дом для того и нужен, чтобы прятаться. В доме никогда не падает снег.

Утром первого января мама сидела за столом и всматривалась в кофейную чашку. Крутила ее с таким прищуром, будто из гущи на нее ругалась соседка. Стопка блинов стояла перед ней, и блинный пар соединялся с солнечным светом.

– Будущее неясно, – сказала мама. – То ли покойник… То ли новый клиент какой придет к лету!

Ярик сел за стол, ссутулив спину, и придвинул к себе банку малинового варенья. Ночной сон был кошмаром: Ярик в нем блуждал по лестницам многоэтажного здания из какого-то фильма, пока не зашел в пустую комнату. Мама стояла на узком подоконнике у распахнутого окна, между полом и небом, и ее каблуки елозили, крошили белую краску – она не знала, куда лучше падать.

– Не сутулься, – сказала мама, не глядя на Ярика. – Держи вот, самые ажурные, Пирожок.

Отставив чашку, она подняла верхний блин сначала на свет, а потом перед собой. Через блин было видно то солнце, то ее лицо. Рукой она оторвала кусочек блина и положила Ярику в рот.

– Каждый блин – особенный, как снежинка, – сказала мама.

Ярик медленно разжевал – у блинов был вкус ссоры.

– А толстые блины есть? Мне нравятся толстые. А если ажурные – то тогда уж лучше сканцы, чтоб хрустело.

– Ну и дурачок.

Ярик, покраснев, разложил на тарелке блин, плюхнул на него сразу две столовые ложки варенья. Мама встала, чтобы снять с плиты чайник. Ярик незаметно слизнул со стола малиновое пятно и хлебную крошку.

– Я тоже хочу кофе, – сказал он.

– Рано тебе еще кофе, давление подскочит.

– Хочу на кофейной гуще погадать, – Ярик чуть повысил голос.

– На вот, на моей погадай, – мама сердито поставила рядом с Яриком свою чашку, и та еще какое-то время трепыхалась со звоном.

– Так это твоя чашка, а я должен на своей гадать!

– Так мы с тобой вместе.

Ярик заглянул в чашку и снова нашел лисицу. Перевернул и увидел череп покойника, и своей вытянутой формой он казался смутно знакомым. Ярик мысленно надел на череп отцовскую шляпу, приклеил усы.

– Так… – протянул Ярик.

– Сказал бедняк. Сейчас пойдем выбивать коврики, пока не стемнело, – мама потянулась до хруста, после хлопнула ладонью по столу. – Потом можем пойти на джипы смотреть, кто-то на них приехал, финики наверно, со стороны – фашистские танки!

– Мама.

– Что? – она встала и повернулась спиной – сразу же неинтересно.

– Вчера ночью я видел бабушку Еси. У нас во дворе…

– Так почему не сказал? – мама повернулась и снова села напротив.

– Думал, ты не поверишь… Да и чего мне ее пугаться?

– Это как не поверю? Она колобродит лунатиком по деревне – уж который раз, все на нее жалуются! Ох, боже. И кто же их семье поможет? Ты испугался?

– Не испугался.

Мама всмотрелась с сомнением.

– В следующий раз зови меня сразу же. Кричи! А еще знаешь, что я подумала? В город нам надо, вот что.

Ярик удивленно открыл рот.

– Идем бить ковры! Всё – потом!

Выбивая ковры, Ярик представлял, что это волшебные барабаны, которые улучшают настроение. В доме мама натирала их солью, а потом ковры побольше вешала на старый турник, а поменьше кидала в новый сугроб. Отбив их – оставляла на морозе, чтобы точно в ворсинках померли все жуки, микробы и паразиты.

Во время передышки Ярик отошел к новогодней елке и увидел в снегу маленькие лисьи следы. А вдалеке – следы сапог бабушки Еси. Просто две дыры, а вокруг – ровный снег, будто бабушка выпрыгнула одним прыжком, когда стало можно.

– Ма-а! – снова позвал Ярик.

– Не могу сейчас! Возвращайся!

Когда Ярик лупил маленький коврик, а мама лупила другой, побольше, кто-то кинул ему в спину снежок. В воображении теперь вырос Гудрон: он сидел вразвалочку за последней партой, занимая сразу два места. Бесстрашно вытянув ноги – в деревне так никто не сидит, все помнят: под столом могут прятаться души.

Ярик медленно обернулся – от резкого счастья дыхание рухнуло в ноги: у забора стояла настоящая Женька, изменившаяся, вытянувшаяся, в серебряном пуховике. В руках у нее был еще один снежок – она подкидывала его, как теннисный мячик. Не обманула. Пообещала – и сделала.

– Привет! – звонко крикнула Женька и снова кинула снежок, на этот раз целясь в живот.

Женька явно гуляла все утро, пока Ярик дома жевал блины. Из-под шапки у нее выбились замерзшие волосы, щеки раскраснелись от холода. Пропитанный дыханием шарф покрылся драгоценными капельками. Она опустила его и улыбалась, глядя сверху вниз, показывая белые зубы. Лицо ее стало взрослее и строже.

– Поехали завтра утром с нами на джипах к церкви! Как светло станет – в десять у нашего дома! Поедешь? – Женька говорила просто, будто осени не было – ничего не было.

Хотя если подумать, то за осень не произошло ничего, что можно было бы сразу же вспомнить: только чай, одеяло, снег, лопата, ожидание – ни одного лишнего слова. Стрелки часов – стучащие по стеклу коготки.

– Женя! – Мама стояла позади Ярика с выбивалкой в руках, и он чувствовал спиной ее печное тепло. – Значит, ваши джипы, не финские? Но они что же, через сугробы поедут? Вам лыжи нужны, а у нас нет лыж, да и Ярик после болезни… Завтра холодно, если он заболеет, то нам еще полгода дома сидеть…

– Проедут, проедут! Наши проедут! Папа так говорит. И дорога там есть, просто плохая, но скоро сделаем хорошую! – Женька сняла зубами варежку, спрятала голой рукой непослушные волосы под шапку, а потом надела варежку снова. – Везем даже Мокроноса из Педан!

– Это Петра Александровича, что ли? – осторожно спросила мама. – Сухонос…

– Ну, это тот, что с таким животом, да? – Женька растопырила руки, надула щеки. – Он! Ну что?

Ярик повернулся к маме: та стояла, удивленно вытянув губы, – как с невидимой дудочкой.

– Еду, – Ярик снова повернулся к Женьке, проглотил ледяную слюну. – Конечно, еду.

– Тогда – до завтра, – Женька развернулась спиной.

Она шла ровно и медленно, как будто специально. Ярик скатал в снежок какое-то невозможное чувство и кинул ей вслед, но мимо. Оказавшись на повороте с Арбата, Женька вытянула в сторону руку на разрушенный дом.

– А здесь вместо разрухи детский сад сделаем! – крикнула она. – Семейный!

– Ну-ну, – сказала мама. – А вместо Галиного сарая – райский.

Женька уходила, залитая солнечным светом, оставляя после себя мерцающую лыжню. Ярик посмотрел на маму – щеки у нее из розовых становились темными. Мама подошла близко-близко – и казалось, что она растет на глазах.

– Думают, если церковь восстановить, то сразу Бог простит, а если в деревне детсад построить, то здесь все сразу в ножки поклонятся. Делают что хотят, ни у кого не спрашивают. Помощь такая от них – все разрушить, что веками строили.

Мама кинула красную выбивалку в снег. Солнечный свет осыпался пушинками, Женьку больше не было видно. По дороге проходила беременная соседка Глафира: она остановилась, чтобы поглазеть, и глаза у нее были кошачьи.

– Все тут заасфальтируют, перестроят, дома скупят за бесценок – проходили, знаем! – мама говорила теперь громко, как на сцене. – Остров хотят здесь подготовить для таких же, как они сами! Добро просто так не делают, а любящие просто так не уезжают, учебник открой по истории, газету открой – все уже это было, было, было, а уж у меня на роду сколько было… Зачем им это, слышишь? Зачем?!

Глафира продолжала стоять и слушать.

– Так Женькин папа родился здесь! – пискнул Ярик. – И учился потом – в интернате! Я бы тоже своей школе сделал хорошо, когда вырасту!

– А я – сейчас здесь живу! И нам и так – хорошо! Зачем помогать, когда не просят?

Мама развернулась к Ярику, но сразу спрятала от него лицо и пошла в сторону дома. Ярик стоял какое-то время один, глядя на то место у калитки, где недавно еще была Женька: в снегу отпечатались ее узенькие следы. Пускай асфальтируют, продают и строят, обманывают, пускай деньги – опилки, только бы не мешали дружить. Только бы рядом был человек, которого можно увидеть. Только бы не было отсутствия человека.

Ярик обернулся – мама возвышалась в дверном проеме, сложив на груди руки, уже привычная и спокойная, как перед сбором клюквы.

– Если дают из жалости – нельзя брать.

– Что?

– Когда дают из жалости – значит, они высоко, а ты низко. Ты слабый, значит, Пирожок, а они сильные, понял?

Ярик посмотрел на сугроб.

– Но раз и правда Пётр Александрович будет – можно ехать, – устало добавила мама. – Я давно уже не ездила так далеко – хоть расскажешь, что там творится, на другом берегу. Ты помни, главное, на чьей надо быть стороне.

Мороз по утрам сделан из серебра, у него острые заточенные края. Закутанный Ярик пришел на полчаса раньше назначенного времени и, чтобы не задубели ноги, ходил вокруг Женькиного забора. Через несколько кругов в одном из окон ему настойчиво постучали изнутри. Ярик присмотрелся, стараясь увидеть Женьку, но вместо нее увидел Женькину маму – тетю Настю. Она махнула ему легкой рукой, приглашая в дом, и уже поздно было отворачиваться – делать вид, что не видел.

Внутри дома все было неправильно, непривычно, все так и осталось – с лета. Только на коврике-резинке стояли не сандалии и шлёпки, а странные ботинки разных размеров – пестрые, чужеродные попугаи. Для Ярика они всегда были связаны с финиками: русские ноги ходили иначе, мама говорила – не может быть и тепло, и красиво. Ярик снял валенки, поставил их чуть в стороне и прошел на середину большой светлой комнаты. Потом снова обернулся, посмотрел на обувь: казалось, валенки принадлежали какому-то маленькому человеку из леса – заблудившемуся старичку-боровичку.

– С Новым годом, Ярослав, ты проходи, – мягко сказала тетя Настя. – Женя!

– Я сейчас! – Женька крикнула откуда-то сверху.

Ярик поднял голову: Женька, высунувшись через прутья лестницы, показала обложку книги. Ярик прочитал название очень медленно: «Гарри Поттер и философский камень». Рядом висели часы, стрелки на них не двигались, только слегка дрожали – Ярика они привлекли куда больше.

– Пять минут еще, и спущусь! – крикнула Женька, снова углубившись в чтение.

– Какая-то книжка – говорят, неплохая, возьми у Жени потом почитать, – тетя Настя налила из чайника воды в прозрачный, высокий стакан. – Ты хочешь что-нибудь? Чай, может? – Ярик отрицательно покачал головой. – Не замерз? Нужно было тебе сразу к нам идти…

– Не замерз.

– Газировки?

– Не надо.

– Ну ладно. Мальчики заедут за нами совсем скоро… Ты на эти часы не смотри – батарейку надо поменять, а в деревне кончились, ходят неправильно.

– Это почему в деревне ходят неправильно?

– Часы, – тетя Настя округлила глаза. – Я про часы.

Ярик сделал три шага вперед и сел на табуретку. Больше всего хотелось радости, но радоваться не получалось. Дом пах не вкусной едой, а Женькиной мамой, ее духами, которые он запомнил еще летом. В комнате стоял большой круглый стол, накрытый белой скатертью, а на ней – вазочка с желто-зелеными конфетами, лимончиками. Такие конфеты хорошо рассасывать, пока вокруг повидла не останется только тонкая, мягкая карамель.

– Как дела у тебя? – снова спросила тетя Настя.

Она вытащила ногу из тапочка и поставила ее на колено другой – редкая птица. Таких птиц можно увидеть на болотах: услышав человека, они сразу же улетают в лес. Тетя Настя очень худая, высокая, у нее узкий нос и накрашенные помадой губы. Когда Ярик рассматривал ее лицо – она казалась ему иностранкой.

– Нормально.

– Как школа?

– Нормально.

– Говорят, у вас не топили в школе?

– Не топили.

– Тяжело?

Ярик посмотрел осторожно на ее лицо: жалость на нем или доброта? Можно ли вообще понять?

– Я не ходил – болел.

– Надо новую школу, в которой детям тепло.

– Надо.

– Дядя Костя – Женин папа, дружил… с твоим папой в детстве, ты знал это?

– Кажется, да.

– А Сухонос тебе работу не предлагал?

– Какую еще работу?

Тетя Настя изучала какое-то время Ярика внимательно и кусала губы.

– А особенные классы у вас есть?

– Зачем?

– Для тех, кто не такой, как другие. Ты бы туда ходил?

Ярик занервничал и только пожал плечами. Зачем столько вопросов? Как на допросе в кино. Особенным лучше не быть. Отец рассказывал о звездном шестиногом лосе, которому пришлось отрубить две ноги, чтобы стать обычным.

– А мама твоя как? – снова вопрос.

– Мама в школу не ходит.

– Да нет же! – тетя Настя почему-то рассмеялась. – Как у нее дела?

– Нормально.

– Она у тебя молодец, всех построит, – тетя Настя одобрительно кивнула. – Я в ее возрасте только первого родила, за ум взялась, да и то… а она уже…

– То есть?

– Что?

Ярик в задумчивости открыл рот, считая годы. Тетя Настя улыбнулась и показала сразу все зубы. С улицы донесся рев: наверно, с таким же звуком взлетает ракета, чтобы оторваться от земли.

– А вот и мальчики, – тетя Настя поставила стакан воды на подоконник, на стекле остался помадный след. – Надевай валенки, Ярослав, пора выходить. Надо было и нам запастись валенками – самая теплая обувь. Женя! Женя!

Куда легче было представить тетю Настю с крыльями или даже с хвостом, чем в валенках.

У дома гудели огромные черные джипы: один из них распахнул пасть – Женькин папа упаковывал в нее какие-то вещи. Со стороны к джипам подошли пацаны, Гудрон снова общался с Есей: всю осень они гоняли друг друга, потому что не поделили чего-то в школе. Теперь явно сдружились: Еся был при Гудроне на равных, пока остальные пацаны послушно держались на расстоянии. На Ярика они не смотрели, а столкнувшись с ним взглядом, отводили глаза.

Ярик встал рядом с джипом и положил руку на капот, будто позируя для фотографии. Мало что злило больше, чем когда не замечают. Ярик пытался поймать их взгляд, но пацаны рассматривали теперь фары машин.

Он обошел джипы с другой стороны и подошел к тете Насте сбоку.

– А зачем вы туда едете? – спросил Ярик.

– Туда – куда?

– Ну, в церковь.

– Помочь хотим.

– Почему?

Тетя Настя стала вдруг очень серьезной. Пацаны сразу же вытянули головы – даже Гудрон как будто развернул к их разговору большое ухо.

– Это важный вопрос, Ярослав. Костя рос здесь, ему до́роги эти места. Точнее, там, где рос, – уже и нет ничего, понимаешь? Все село обезлюдело, а те, с кем он учился, умерли почти все. Кто от наркотиков, кто от алкоголя, кто в тюрьме, ой, боже, как же ему повезло… А сюда все-таки ездят, озеро рядом, а какие обычаи! Страницы «Калевалы»… Сделать бы дороги, гостиницу, пригласить туристов… Хотели ведь сделать дорогу от Сегеж до Медвежьегорска, но так и не сделали – деньги кончились, ты слышал? Заработать и мы хотим что-то, это естественно, но пока мы вкладываемся – очень много, чтобы и самим потом переехать, позвать с собой новых людей. Проект наш – «Вернем жизнь в деревню». Здесь церковь такая древняя, ты был там? Шестнадцатый век, на секундочку, на стенах – музей, туда надо людей вести, не в музей шишек… Он и особенный, нам так помог, как он нам помог… Все, что у меня есть, – благодаря ему. – Она вдруг стала говорить шепотом, наклонилась к Ярику близко-близко и дыхнула мятной жвачкой. – Просто не мешали бы нам сейчас, понимаешь, не мешали. Хотя деньги сюда идут, просто не доходят, хотя… ладно.

Ярик втянул носом мятный воздух, проглотил слюну.

– А со старыми людьми что?

– Не поняла тебя, Ярослав.

– Новых людей привезут, а старым что?

– Да ничего, конечно. Будут жить вместе с новыми.

– А почему жизнь возвращаете в деревню? Мы и так тут живем.

– Это мама твоя тебе сказала? – спросила тетя Настя, снова поднявшись над Яриком в полный рост. – Ты против?

– Нет…

– Правильно выбрать нужную сторону, Ярослав. Ты молодой, добрый, умный – вот и думай, кого поддерживать.

Ярик представил яркую обувь и некрасивые серые валенки – в одном ряду на резинке-коврике.

– Но я болтливая, наговорила тебе много, загрузила, – тетя Настя взяла какие-то сумки и тоже положила их в джипову пасть. – Сейчас главное – путешествие. Путешествовать надо с удовольствием. Да где же эта девчонка… Женя! Женя!

Женька спустилась и протянула Ярику коробочку, перевязанную красной лентой.

– Лего, – сказала она. – Ты просил – я сделала.

Ярик запомнил так: у машин стояли Женькин папа и два человека в кожаных куртках, которых Ярик вроде бы видел до этого, но имен не знал. Один из них был бледный и худой – он напоминал вертикальную черту. Второй постоянно улыбался чему-то, а может, губы у него были такие сами по себе – приподнятые в уголках.

Последним подошел Сухонос, Пётр Александрович, свежестриженный и пузатый, как будто прячущий под курткой громадное яйцо. Издалека он тоже казался простым и веселым – может, потому, что смешно носил свой живот и тоже был в валенках, а может, из-за смешной фамилии. Но лицо у него было совсем не смешное: все в морщинах, как дубовая кора, с яркими голубыми глазами, глядящими насквозь, морозящими шею. К нему сразу же подошел Гудрон, они пожали друг другу руки. Еся пожал Сухоносу руку куда осторожнее.

Рядом кричали Женькины братья и бросались на своего отца со спины. Ярик по телевизору видел, что так же ведут себя обезьяны: не задумчивые гориллы, а глупые, заглядывающие друг другу под хвостики. Женькин папа смеялся, скидывал братьев, но как будто не мог сказать им сильное слово. Гудрон и Еся смотрели на них, как на сопляков.

Ярик отвернулся, чтобы не видеть, но сразу же встретился взглядом с Ирмой. Она пялилась на него внимательно из небольшой толпы бесцветных людей, завернутая в красный платок с вышитыми крылатыми птицами. Кончик ее носа тоже налился красным.

– Нет, книгу мы оставляем, – тетя Настя в стороне хлопнула дверью дома, затрещала ключами. От этих звуков Ирма моргнула, и сразу лопнула натянутая нитка взгляда.

Ярик расслабленно выдохнул, потому что наконец рядом появилась Женька, и от ее присутствия стало легче. Казалось, что все здесь стояли лишь потому, что ждали ее: Женькин папа устало махнул рукой тете Насте и, собрав братьев, сел в первый джип. Туда же влез бледный, а на переднее сиденье сел Сухонос. Тетя Настя с Женькой и Яриком сели во второй, вместе с улыбающимся.

– Там ремня нету, – сказал водитель, глядя на то, как тетя Настя пытается отковырять что-то в сиденье. – У нас безопасно ехать.

– А сколько ехать? – спросила Женька.

– Да меньше часа. Не ушла бы дорога.

Джип зарычал, рванул – люди снаружи почтительно разошлись, Слива перекрестился, а Бочка сплюнул. У Ярика в животе все сжалось в кулак, скрутилось: он всматривался в детали, пытаясь поймать все памятью, словно сачком. Крутился, чтобы увидеть такую же радость других, но мужчина впереди продолжал улыбаться бессмысленно. Женька развязывала узелок шнурка на капюшоне, а потом завязывала его снова. Тетя Настя, глядя в окно, в задумчивости кусала губы.

Улыбающийся разломал пополам рогалик из белесого теста.

– Хотите? – спросил он тетю Настю.

Крошки упали на кожаную куртку, покатились вниз, а две так и остались в волосках мехового воротника. Тетя Настя вздрогнула, посмотрела на половину рогалика.

– Нет-нет, спасибо.

– Ну напрасно. Дети?

Ярик тоже решил отказаться. Он рассматривал Женькину руку и пытался запомнить пальцы, форму ногтей, покрасневшую кожу вокруг заусенца и особенно – маленькое пластмассовое колечко на безымянном пальце.

– А где вы хотели эти ваши пленэры сделать? Прямо на лугу, что ли? – спросил улыбающийся.

– Пускай уж художники сами решают, – тетя Настя сняла перчатки, и руки у нее были почти такие же, как у Женьки, только взрослые: чуть пересушенные морозом – присыпанные мукой.

– А гостиницу – вот здесь? – мужчина ткнул толстым пальцем в стекло – палец неприятно согнулся на кончике.

– Нет, поближе к воде, наверно… Но это потом, это в планах, чтобы привлечь людей. Сначала – вещи первой необходимости. И не гостиницу, а базу. Базу для отдыха.

– У художников денег немного, даже у городских. Не понимаю, как вы планируете заработать. У нас был, кстати, один художник, мы ему платили пенсию – Петрозаводск настоял. Рисовал Сегозеро – каждый день, уже и воды, наверно, не осталось, которую он бы не нарисовал… Лежат теперь картины в сарае.

Тетя Настя затрясла коленом.

– Если бы мы хотели только заработать, то сделали бы это иначе…

Мужчина рассмеялся, и Ярик заметил, что смеется он наоборот – опуская губы вниз.

– Ну, вы это вовремя затеяли, тут вон Сандармох копают, копают – здесь тоже все перекопать и людей созвать. Все раскурочить. Ну и денег собрать, чтобы, как в кино, провал не проваливался!

– Это не бизнес-проект, а там будет видно, – тетя Настя проигрывала: Ярик слышал, как слабеет ее голос. Точно так же пытаешься вспомнить в школе недоученные строчки стихотворения.

– Люди вас не понимают. Всюду сейчас чужаки.

– Почему вы не верите, что можно просто сделать хорошее?

– Мы-то не против, никто не против. Главное, с Пётр Александровичем договориться – он у нас хранитель, и с людьми надо разговаривать, потому что вы для них – иноземцы.

– Не такие и иноземцы, Костя родился здесь, церковь ваша нам дорога, и раз земля куплена – можем как хотим использовать.

Ярик ослабил шарф, чтобы оголить вспотевшую шею.

– Если земля ваша – ее можно хоть жрать, – нежно сказал улыбающийся.

Женькина мама открыла сумочку и достала маленький тюбик. Открутила крышку, выдавила немного крема на запястье и размазала по рукам. Ярик втянул носом воздух: пахло одуванчиками и весенним болотом.

– Если бы ты смог стать птицей, то какой бы ты стал? – тихонько спросила Женька прямо на ухо, и ее шепот был громче всех прочих звуков. – Я думала об этом все утро…

– Попугаем, – брякнул Ярик, и Женька удивленно выдохнула. – Или орлом.

– А я – полярной совой. Меня вчера об этом спросил знаешь кто? Урсула.

– Мама ее иногда зовет в гости, потому что у нее родители – пьяницы. А в школе говорят, что она ведьма.

– Не ведьма, а волшебница! Я бы тоже хотела стать волшебницей. Она сейчас встречается с тем огромным и страшным парнем…

– Гудроном?

– Какой-то великан – родственник Хагрида, вот такой этот Гудрон.

– Кого родственник?

– Неважно.

– Великаны в лесу живут, но зимой спят с медведями в берлогах, – сориентировался Ярик. – По весне даже дети могут быть – с ними лучше не связываться. Может, и Гудрон так получился – сын великана и медведицы. В целом – все сходится!

Женька прыснула. Тетя Настя посмотрела на них, как-то по-особенному сощурив глаза. Ярик вдруг отчетливо увидел в ней саму Женьку, как раз где-то там – в уголках глаз, где собираются мягкие складочки. Но она ведь совсем другая.

Можно ли вообще найти еще такого человека, с которым так же хорошо, как с Женькой? Вдруг люди придуманы по двое, и если однажды своего упустить, то уже никогда даже похожего не найдешь?