Зимние дни отмечал в календаре, вычеркивая их красным фломастером, – перереза́л цифрам узкое горлышко. Убивал время: ждал весны, ждал письма, ждал прихода чего-то другого. Пока от Женьки ничего не было – готовил черновики. Удивительно писать кому-то: можно минуту растянуть на страницу, а годы сжать до слова.

Писал и такие письма, которые нельзя отправлять, о том, что никому и никогда не сказал бы. Может, потом прочитать их вместе? Написав за себя, писал и за Женьку тоже. В мечтах изучил ее так хорошо, что мог угадать каждое слово.

В голове пачками собирались ее ответы, выстраивались разговоры – незаметно бормотал их вслух, соединял друг с другом, как вагоны поездов дальнего следования. Поезда тащились туда-сюда по гладкому льду, набирали пассажиров и багаж, удлинялись, закручивались спиралью.

Иногда на путях вырастала гигантская ладонь – поезд прятался от нее в подземный тоннель и тревожно гудел. Мама подходила и целовала в лоб, измеряя губами температуру.

Вот он спросит: как дела, старушка? И Женька засмеется, потому что это смешно звучит – старушка: ну какая она старушка? Лучше назвать по имени – это сразу же очень серьезно, без сю-сю. Как он вообще может ее называть? А она его? Как угодно, только не Пирожок, – но, если она очень захочет, – котенок или зайчик. Нет, какая же гадость – уж лучше все-таки по имени.

Ярик вышел из дома и снова провел пальцем по ледяному дну почтового ящика. Мимо прошли счастливые вышивальщицы. В обратную сторону – рыба́чки. Деревня становилась девчачьей. Почему?

После каникул в школе хоть и починили отопление, но все равно было холодно. Вахтер сидел, спрятав ноги в огромном шерстяном сапоге, связанном его женой. Читал под включенной лампой то ли молитвенник, то ли сборник рецептов, шевелил губами. Одной рукой держал книгу, другую грел у тела. Ждал, наверно, когда всех детей посадят в автобус и увезут, – он сможет тогда вздремнуть, уложив на стол голову.

Отовсюду сквозило. Мимо прошла учительница, на ее спине – листочек с неприличным рисунком. Не смешно. Бубнило радио. Ярик задумался, сможет ли вахтер так скрутиться, чтобы целиком спрятаться в сапоге.

Автобус не приезжал – скорее всего, застрял где-то, а может, сломался. Радио зашипело – колбаса на плите, в животе затянуло от голода – как хочется колбасы. Пару раз вахтер клюнул носом, и Ярик, глядя на него, тоже вздрогнул. Тело вспомнило ощущение, когда в сон сваливаешься, будто поскользнувшись на глинистом берегу.

Вахтер мешал думать. Ярик, натянув шапку-шлем, вышел на улицу и сразу же зажмурился от солнца. На первом этаже в школе окон не прорубили – там было всегда темно и пахло, как в старом шкафу.

Дети разбрелись по лесу за зданием школы: ходили просто так, аукали, толкались, смеялись, грелись игрой в снежки, перекидывались шапками тех, кто не мог за себя постоять. Отвлекали от мыслей.

Дальше по тропинке – снова школьники, еще и старшие: Гудрон и правда обнимал Урсулу, а в небо от них тянулся сигаретный дым, перемешиваясь с солнечным светом. Урсула сняла шапку и выпустила длинные волосы цвета солнца и снега, открыла рот, высунула язык – ловила снежинки. Рядом на ветке – равнодушные снегири.

Ярик пошел в другую сторону: под таким солнцем в лесу можно встретить лешего – отец говорил, что им тоже нужны витамины. Водятся ли лешие у школы, или им слишком громко? Ярик покрутился на месте, потом удивленно замер: на дальней сосне сидел Еся и, свесив ноги с ветки, ковырялся в скворечнике.

Ярик резко развернулся к школе: вон ее голубое окошко в треугольной деревянной крыше. Сосульки над окнами такие длинные и острые, что образуют ледяную решетку. Но школа ближе не становилась, шагала на той же скорости, что и Ярик.

– Эй! – хрипло крикнул Еся. – Блин, стой! Ты! Стой! Кулебяка!

Захотелось бежать, Ярик дернулся, но все-таки остановился. Еся спрыгнул с дерева, вышел на тропинку и поднял красные замерзшие руки к таким же красным замерзшим ушам.

Рядом громко каркнула ворона – Ярик проглотил солоноватую слюну и зажмурился: каркают к беде.

– Я ничего не видел! – сказал Ярик на всякий случай.

Как показать бесстрашие? Надо плюнуть, но уже проглотил все, что было, или сесть на корточки, а может, как-то по-особенному свистнуть, но в голове не получалось выловить нужное.

А что сделает Еся? Скажет-размажет. Скажет что-то такое, что никогда не удастся забыть.

– Я тебе, сисян, ничего не сделаю, – Еся подошел ближе и встал, опустив наконец руки. От него шла неясная волна, опасная, обжигающая. Еся посмотрел почти так же, как смотрел отец, сверху вниз из-под невидимой шляпы. – Ты только не болтай. Сухонос словит, что я кайфожоров кормлю, – убьет и тебя, и меня, понял?

Ярик кивнул. Еся подошел еще ближе – пахну́ло затхлым погребом. На ногах у Еси старые кроссовки – в таких же он ходил и летом тоже. На одном из них шнурки развязаны и перемазаны кровью.

Такие кроссовки много у кого, кто-то даже соревновался – можно ли в одной обуви ходить годами в любой сезон. В подобном споре выиграл бы Еся: у него не было ни сменки в школу, ни валенок. Да и в школу он ходил скорее работать, а не учиться – все прятали от него рюкзаки, не оставляли важное в карманах.

Ярик в валенках никогда не убежит от Еси в кроссовках с кровавым шнурком.

– А то, что самому жрать нельзя, – это я и сам знаю, видал, – сказал Еся задумчиво. – Как с маковой соломки пацанов ломит, до белки.

У школы засигналил автобус – Ярик повернулся на спасительный звук. Что за белка? Чем может быть плоха маковая соломка? Когда мама ее привозит – невозможно остановиться, можно за раз съесть сразу всю упаковку.

– Я пойду, – сказал Ярик почти беззвучно, одними губами.

А может, Еся ненастоящий? Настоящий не сидел бы на дереве – ему не надо ничего прятать, и так не тронут. Настоящий не стал бы общаться, разве что угрожать, а скорее, не обратил бы внимания. Настоящий не говорил бы о маковой соломке и белках. Куда проще поверить в лешего.

– Обожди-ка, – хрипло сказал Еся. – Ты ждешь их, Ромео?

– Кого – их?

– Их. Тетю Настю. Всю семью. Как их там. Красновых.

Из леса сквозило холодом. Ворона сидела на ветке рядом, пялилась, наклонив внимательно голову. Ярик посмотрел на ворону, чтобы смотреть хоть куда-то: в ее черном глазу отражалось свободное синее небо.

– Красновы судятся с Сухоносом, слыхал? – не останавливался Еся. – Все уже знают. А дела нужно решать честно, не через суды, – здесь я с Сухоносом согласен… Гудрон дом их пасет теперь. Зря они уехали вот так.

– Они же не тут, что их дом-то пасти… Подождать надо.

Еся с прищуром посмотрел в небо. Нос у него красный, сопливый, совсем не вяжется со словами.

– Чего ждать?

– Весны.

– И чего весной? – Еся вытер нос рукавом.

– Приедут.

– Ты слушай меня, Ромео. Они мне сказали, лечат от синьки, кодируют – даже против желания… Бабку нашу хотят вылечить. Пацанов кормить, чтоб каждый день апельсины. Деньги у них есть, в общем. Пенсии, шменсии… Я за Гудроном слежу. Выжидаю. Мне палец в рот не клади, я с зубами родился, слышишь? С кулаками. Не сопля какая, чтоб меня цеплять, ясно?

Ярик кивнул.

– Но и ты, Ромео, следи, – продолжил Еся, поставив ногу на пенек. – За домом. За Гудроном. У меня-то он всегда рядом… Почти всегда. И за Сухоносом, потому что он хочет соцслужбам меня сдать, мол, я этому Косте глазки строил, да и про тайники мои он знает, за руку хочет поймать… И молчи. Понял? Следи и молчи. Я еще покажу, кто тут главный герой.

Еся присел на корточки, чтобы завязать шнурки. Женька говорила, что только люди умеют хранить секреты, и поэтому над верхней губой у них для пальца специальная ямочка – молчи, не болтай.

– Но если обманут они меня… – Еся угрожающе поднял глаза и снова хлюпнул носом. – Буду всех крошить, пусть только сунутся.

– Ты как мент под прикрытием, – сказал Ярик погромче – для самого себя неожиданно, и Еся в ответ улыбнулся. Никогда еще Ярик не видел улыбающегося Есю. Чаще всего у него на лице такое выражение, будто еще немного – нападет и сразу же убежит. Выходит, чтобы вызвать улыбку, надо сказать приятное.

– Елисей, – Ярик почувствовал вдруг, что понял правила. – Я буду Дукалисом… Это мой любимый мент.

– Чего-о-о? – Еся обидно засмеялся. – Нет уж, ты будешь – Ромео!

Он развернулся и пошел снова в чащу, прыгая из сугроба в сугроб.

В тот же вечер мама, почему-то накрасив губы и надев сороку, ходила на большое собрание.

– Ничего не могут решить, Пирожок, – жаловалась она уже после, снимая с потолка травы для чая. – Раскачали лодку.

– А чего не могут решить-то?

Ярик лежал, глядя на потолок, и шлепал резинкой от штанов по животу. Нужно было подарить Женьке цветы – хотя бы сухие. Цветы можно будет вложить в конверт – так даже лучше, чем подарить просто так. Надо только дождаться письма, чтобы узнать ее адрес. Но письмо придет совсем уже скоро, а там уж он ответит и вложит цветок. Женька любит цветы и конфеты, как и все девчонки.

– Судятся! Судятся – как можно судиться? Вот это помощь так помощь!

– Дядя Костя хочет школу построить новую – теплую. – Ярик шлепнул резинкой. – Женька, может, в ней станет директором, она – отличница…

– Да ничего у них не получится, – мама нырнула куда-то в темноту и бубнила оттуда, работая над париком. – На Петра Александровича наговаривают. В воровстве его хотят уличить! В колупции. Слова все такие – не произнесешь. Детские сказки.

– Женя говорит, банда у Сухоноса – из сегозерских пацанов…

Мама встала, отделившись от темноты, и посмотрела, выпучив глаза: так страшно, что Ярик поджал ноги.

– Банда?! Банда? Какая еще банда, разбойников, может? Вот она какая, обратка за любовь и заботу! Если бы не Пётр Александрович – спились бы эти пацаны, а так хоть какой-то авторитет для них, а то одна безотцовщина… Все на них смотрят волками, им Пётр Александрович вместо отца!

Ярик молчал и снова шлепнул резинкой, и от бестолкового звука мама окончательно рассвирепела.

– Деревню нужно сохранять, беречь и любить, а вот так прийти и сделать по-своему – так пускай катятся прочь в другие места и делают там, где такому рады, где своего ничего нет, и поэтому легко все разрушить! Канализация – ну давайте, а куда наши колодцы, журавли? Они что, по пятьсот лет служат, чтобы вместо них теперь краны крутить? Вот так просто забыть? Выкинуть? И вообще, откуда у этого Кости деньги? Правильно Пётр Александрович говорит: ворованные деньги-то… Честными деньгами не делятся! А ворованные сразу же вычистить хотят на простых людях… Сколько раз уже было – все это проходили! Все беды всегда от тех, кто говорит, что теперь станет лучше! Не станет! Никогда!

– А почему нельзя и то, и другое? – спросил Ярик осторожно. – Почему нельзя и журавля не трогать, и краны крутить?

– А потому что! Есть люди плохие, а есть хорошие, Пирожок. Знать надо, кто враг тебе, а кто друг! Враги рушат, друзья берегут!

Ярик перевернулся на бок. Когда он дождется Женьку, они встретятся втроем: он, она и Еся. Вместе придумают, как сделать так, чтобы всем было хорошо. Почему только она не пишет? Должно бы уже было прийти письмо. Надо еще раз сходить и проверить.

Мир добр, если разговаривать и объяснять. Ярик вышел к почтовому ящику, провел рукой по пустому дну.

А перед сном выключили свет, но темнее не стало: просто свет был теперь включен снаружи. Ярик очень любил домашний приглушенный свет: он был мягким, медовым, с ним все предметы в доме казались пушистыми. В других домах не было такого: в любых гостях Ярика сразу же раздражало, что ярко.

– Что там? – тихо спросила мама, глядя на календарь. – На Святки опять стали костры жечь? Так запозднились…

Отец рассказывал, что раньше на Святки всегда жгли костер. Верили, что в это время граница между мирами тонюсенькая. Любопытные покойники бродят по земле в растерянности, и их необходимо согреть, накормить и развлечь. Живые растапливали им баню, не запирали двери домов, чтобы мертвые гуляли свободно.

На могилах оставляли печенье с конфетами – покойники любят сладкое, на том свете его дефицит. Какого-нибудь старика, которому жить уже недолго, наряжали в вывернутую шубу и надевали на голову котелок с рогами. Водили по всей деревне, от костра к костру, а старик ревел, пытаясь всех напугать, крутил головой. Взрослые смеялись, потому что не верили, а дети плакали…

Мама подошла раздвинула ажурные занавески. На улице было светло, и этот свет мерцал зажженной спичкой. Мама стояла, как на красивой ожившей иконе, но обиженно, повернутая спиной.

– Это что, значит, покойники ходят по деревне? – осторожно спросил Ярик, делая погромче «Ну, погоди» и поднимая с пола беззащитные ноги.

– Да вроде бы в совсем другую ночь нужно жечь… Подожди… Выключи!

Ярик выключил телевизор: легкий писк – яркое изображение скрутилось в голый квадрат. Стало тихо, но в заснеженный дом проникали пугающие голоса и звуки.

Тикали настенные часы-ходики – Ярик уставился на секундную стрелку: время задышало медленнее, секунды врезались одна в другую, авария времени. Беда.

– Неужели дом горит? – мама повернулась, округлила блестящие глаза, и у Ярика внутри все сжалось. – Ты тут сиди, никуда не ходи!

– Чей дом? Чей?

Мама оделась и выбежала, закрыла Ярика снаружи на замок. Ее лицо застыло на секунду в дверном проеме – сосредоточенное, бледное. Ярик выглянул в окно: по Арбату колесами катились черные фигуры людей. Они что-то кричали, но ни одного слова не разобрать – как на чужом языке.

Ярик кружился по кухне, ходил от стены к стене. Схватил кислую горбушку черного хлеба, которую мама сушила на сухарики. Проглотил, не жуя, залез на второй этаж, в комнату отца, потому что сверху всегда лучше видно.

Потянулся к ружью, но быстро передумал: впереди разрасталось гигантское пламя, оно не боится пули. Пламя тянулось вверх, карабкалось из земли, хватало клювом край неба в желании его подпалить.

Ярик отковырял вату с оконных рам, открыл окно и выбрался на ледяную крышу. Ноги в шерстяных носках заелозили – Ярик присел на корточки. Пламя сразу же развернулось к нему, в черной ночи расправило красные крылья. Взлететь не могло, только клюнуло еще раз небо: оголодавшая огненная курица.

Ярик скользнул чуть-чуть вперед, с трудом удерживаясь, пытался высчитать, где горит. Зажмурившись, тряс головой, менял дома местами, но пожар был в Женькином доме. Не уберег, не спас – вот тебе и Дукалис, мент под прикрытием, не мент – Пирожок.

Ярик спустился, чтобы надеть куртку и валенки, нужно было бежать, чтоб хоть что-то спасти. Через окно второго этажа вылез, спрыгнул бестолковым мешком, безруким, безногим, приземлился в сугроб. Побежал, повернул голову и до боли в зубах сразу же врезался в кого-то. Соседка Холопайнен: в руках у нее – книги, она даже не обратила на него внимания, побежала дальше.

Может, и от Женьки получится вынести книги, зеленые сандалии, стакан с отпечатком помады, круглые конфеты-лимончики. Ярик снова побежал, но на углу чьи-то руки резко схватили его за ворот куртки.

– Ай ты мелочь! – чьи-то руки подняли Ярика над землей. – А ну уходи! Уходи!

– Там вещи! – хрипнул Ярик.

– Какие вещи?! Нет больше никаких вещей! Пожарные едут! Там только те должны быть, от кого польза! От тебя нет пользы!

Ярик выгнулся к горящему дому – и как будто от его взгляда с грохотом рухнула крыша, и кто-то закричал, и заплакал, и завыла собака, и в небе что-то хрустнуло – как если разорвать гигантскую ткань.

Вырвавшись, Ярик побежал снова, но там, где было больше всего людей, резко остановился. Все вокруг расплывалось от слез, от жара, и все уже было бессмысленно. Нечего было спасать, уже нечего.

– Не справились, – мимо пробежал Еся – все лицо у него измазано сажей, а куртки совсем никакой не было. – Я бился, я сделал что мог! А ты что сделал?

Где-то впереди мелькнула мамина фигура, и Ярик сразу же развернулся. Ноги казались прямыми, сделанными из дерева, вот-вот загорятся тоже. Еся побежал вперед – к огню, Ярик хотел бежать за ним, а потом снова посмотрел на маму. Она сразу же развернулась и стала всматриваться в темноту.

На прямых ногах Ярик вернулся домой: вытащил запасной ключик из-под коврика на крыльце и, открыв дверь дома, хлопнул ею со всей дури. Лег на прохладный пол, под медовый остывающий свет.

Потом снова поднялся к отцу: огненная курица, нахохлившись, уселась на мертвый насест. Ярик смотрел на нее, пока снаружи не скрипнула ступенька, не затопала мама, отряхивая ноги от снега. Тело привычно дернулось, чтобы открыть дверь первым, но так и застыло.

Ярик спустился медленно, мама подошла к нему молча: пахнущая дымом и потом. Говорить ничего не стала, просто показала Ярику на кровать. Ходила по дому, лила воду, скрипела дверцей шкафа, переодевалась.

Ярик сидел на краешке кровати и чувствовал, что умирает теперь за ненадобностью. Голоса на улице не стихали, слышно было пожарную сирену. Все были заняты делом, а тем, кто без дела, можно не существовать.

– К дому не подберешься, – сказала мама. – Но на другие дома не ушло. Пётр Александрович среагировал. А то к утру бы только приехали…

Она села с Яриком рядом.

– Ну пустой дом был, пустой, не так страшно.

Мама обняла его, прижала к себе – укутала в руки, стала едва ощутимо укачивать.

Белая скатерть, потерянный смятый фантик, коврик-резинка, ступенька лестницы, садовые цветы-колокольчики в высокой хрустальной вазе. Конечно, дом не был пустым – там хранились лучшие воспоминания. Дом напоминал, что не бессмысленно ждать.

– Это Гудрон, – сипло сказал Ярик. – Гудрон. Сухонос.

– Раскачали лодку, вот и захлебнулись… – шепнула мама. – Если бьют, то всегда за что-то. Невиноватых не бьют. Лучше не лезть, жить спокойно, тихо… А друзей и других можно найти. Гудрон не такой и плохой, ну мало ли, с лицом не свезло, Урсулка вон какая красивая с ним ходит…

– Урсула – ведьма…

– С мамкой ей не повезло просто, пьяница мамка-то, никудышная… А ты спи, мамина любовь тебя сбережет, от всего защитит.

Мама гладила Ярика по голове и укачивала – ее рука была мягкой, будто покрытой перьями. Она говорила что-то, чего Ярик уже не мог понять. По телу разлилось тепло, непонятно было, утро сейчас или ночь, все сгорело, перемешалось, рассыпалось.