В то же самое время в тридцати минутах езды от Локпорта в городке Тонаванда Джеймс Б. Хэнсен, известный также как Роберт Миллуорт, Говард Г. Лейн, Стенли Штейнер и еще под дюжиной других имен, чьи инициалы никогда не совпадали, праздновал свое пятидесятилетие.
Хэнсена, называвшегося теперь Робертом Гейнсом Миллуортом, окружали друзья и любящие члены его нынешней семьи, состоявшей из супруги Донны, с которой они поженились три года назад, пасынка Джейсона и восьмилетнего ирландского сеттера Диксона. Длинную подъездную дорожку его дома в модернистском стиле, выходившего окнами на Эликотт-крик, заполнили в меру дорогие седаны и внедорожники друзей и коллег, которые, несмотря на снежную бурю, мужественно нанесли ему этот заранее спланированный «неожиданный» визит.
Держался Хэнсен непринужденно и весело. Полторы недели назад он вернулся из продолжительной деловой поездки в Майами, и все завидовали его загару. Хэнсен действительно набрал тридцать фунтов с той поры, как работал преподавателем психологии в Чикагском университете, но при росте в шесть футов и четыре дюйма дополнительный вес, большая часть которого приходилась на мускулы, не доставлял ему неудобств. Жира было совсем немного, но и он в критический момент мог принести ему пользу.
Прогуливаясь среди гостей, Хэнсен останавливался около собравшихся в маленькие группки друзей, чтобы поболтать с ними, улыбался неизбежным шуткам о пройденном пятидесятилетнем рубеже и о том, что лучшие годы уже позади, рассеянно похлопывал всех по плечам и пожимал руки. Время от времени Хэнсен поглядывал на свою руку, вспоминая, что он ею делал, что закопал в национальном парке Эверглейдс двенадцатью днями ранее, к чему эта рука прикасалась, – и эти мысли вызывали у него улыбку. Выйдя на террасу, выполненную в современном индустриальном стиле, Джеймс Хэнсен вдохнул холодный ночной воздух, моргнул, смахивая с ресниц снежинки, и понюхал руку. Он знал, что спустя две недели она не могла сохранить запахи лайма и крови, но эти воспоминания всколыхнули что-то в его душе.
Когда Джеймсу Б. Хэнсену было двенадцать лет и он жил в Кирни, в штате Небраска, еще под своим настоящим именем, которое уже давно забыл, он посмотрел фильм «Великий самозванец» с Тони Кертисом в главной роли. Сюжет основывался на реальных событиях и рассказывал о человеке, который менял работы и личины, а однажды даже выдал себя за врача и сделал операцию, спасшую человеку жизнь. С того времени прошло почти сорок лет, идею эту растиражировали в несметном числе фильмов, сериалов и так называемых реалити-шоу, но для юного Хэнсена тот фильм стал озарением, чем-то вроде поразительного откровения, которое посетило Савла[32] по дороге в Дамаск.
Хэнсен сразу начал заново придумывать самого себя: сначала лгал друзьям, учителям и матери – его отец погиб в автокатастрофе, когда Хэнсену было шесть лет. Мать Хэнсена умерла, когда он учился на первом курсе университета в Небраске. После этого он в течение нескольких дней бросил учебу, переехал в Индианаполис, сменил имя и биографию. Сделать это оказалось весьма просто. В США достаточно одного желания, чтобы сменить имя, а приобрести соответствующие свидетельство о рождении, водительское удостоверение, кредитные карты, дипломы об окончании колледжа и школы – сущие пустяки. Просто детская забава.
Если продолжать разговор о забавах, то Джеймс Б. Хэнсен в детстве любил отрывать крылышки мухам и потрошить котят. Хэнсен знал, что так проявились ранние признаки социопатии и психического расстройства, ведь в течение двух лет он работал профессором психологии и преподавал курс психопатологии. Впрочем, его это не тревожило. Он знал: то, что ограниченные посредственности называют социальной патологией, на самом деле – освобождение от социальных ограничений, которым миллионы ничтожеств даже не помышляют бросить вызов. И Хэнсен со всей своей холодной рассудочностью многие десятилетия считал, что превосходит современников. Единственная польза от учебы в старшей школе в Небраске заключалась в том, что он прошел там всевозможные тесты на уровень интеллекта. К тому времени у него возникли проблемы эмоционального характера, а также сложности в учебе, и удивленный школьный психолог сказал его матери, что у Джимми (тогда, правда, он носил другое имя) коэффициент умственного развития равен 168. Этот показатель граничил с гениальностью и считался самым высоким уровнем интеллекта, который только могли выявить многочисленные тесты. Для Джимми это не стало новостью. Он всегда считал себя намного умнее одноклассников и учителей, а настоящих друзей или хотя бы приятелей по школьным играм у него так и не появилось. Никакой самонадеянности, всего лишь результат наблюдений. Школьный психолог сказал, что юному Хэнсену подошла бы программа обучения для одаренных детей в спецшколе, но, разумеется, в городе Кирни штата Небраска таких учреждений в шестидесятые еще не существовало. И потом, к тому времени учительница Хэнсена узнала из сочинений Джимми, что шестнадцатилетний школьник любит мучить собак и кошек, и Джимми едва не отчислили. Но все же ему удалось доучиться – помогло вмешательство тяжело больной матери, а также его заявление, что все написанное им – ложь.
После тех сочинений Хэнсен никогда больше не говорил правду о том, что считал для себя важным.
Еще в юном возрасте Джеймс Б. Хэнсен усвоил одну глубокую истину: почти все эксперты, специалисты и профессионалы на деле – просто дерьмовое трепло. И большая часть так называемых профессий строится на умении хорошо и уверенно трепаться на специализированном жаргоне. Таким образом, если хорошенько проштудировать тематическую литературу и принять соответствующий вид, любой достаточно умный человек может стать практически кем угодно. Освободившись от навязанных обществом истин, за тридцать два года Хэнсен ни разу не пытался выдавать себя за пилота или нейрохирурга, но считал, что справился бы и с данными задачами, если бы приложил достаточно усилий. Однако за все это время он успел поработать преподавателем английского языка, старшим редактором в крупном издательстве, оператором тяжелого строительного оборудования, автогонщиком, психиатром с Парк-авеню, преподавателем психологии, герпетологом, занимавшимся извлечением ядов, специалистом по магнитно-резонансной томографии, разработчиком информационных систем, успешным риелтором, политтехнологом, авиадиспетчером, пожарным и еще в дюжине других профессий. Ни одной из них он нигде не учился, только изучал соответствующую литературу.
Джеймс Б. Хэнсен знал, что миром правят не деньги. Им правят вранье и ротозейство.
Хэнсен сменил больше дюжины американских городов и прожил два года во Франции. Европа ему не понравилась. Взрослые были слишком высокомерными, а маленькие девочки слишком приземленными. И возникли трудности с приобретением огнестрельного оружия. Зато местные жандармы оказались такими же глупыми, как и американские копы. И видит бог, насколько же еда там была лучше.
Его карьера серийного убийцы началась, когда ему исполнилось двадцать три года, хотя убивал он и прежде. Отец Хэнсена не оставил ни страховки, ни сбережений, ничего, кроме долгов и незаконно добытого карабина М-1 времен Корейской войны с тремя обоймами к нему. Когда в девятом классе миссис Беркстром, учительница английского языка, побежала к директору с сочинением Хэнсена о мучении животных, на следующий день Хэнсен зарядил карабин, положил его в старую отцовскую сумку для гольфа вместе с клюшками и притащил сумку в школу. В те дни еще нигде не было металлодетекторов. Его план был просто восхитителен: он намеревался убить миссис Беркстром, директора и школьного психолога, который оказался предателем, сначала рекомендовав отправить Хэнсена в школу для одаренных детей, а затем принявшись навязывать интенсивную психологическую помощь. После этого Хэнсен собирался расправиться со всеми одноклассниками, на кого хватит патронов. Джеймс Б. Хэнсен мог бы на тридцать пять лет предвосхитить бойню в школе «Колумбайн». Только он ни за что не совершил бы самоубийство во время или после расправы. Он собирался убить побольше людей, включая свою кашляющую, хрипящую, бесполезную мать, а затем, как Гекльберри Финн, сбежать из дома.
Однако он передумал – первым уроком оказалась физкультура, и Хэнсен с его уровнем интеллекта на уровне гениальности не хотел устраивать резню в дурацких физкультурных шортах. Во время ланча Хэнсен притащил сумку для гольфа домой и спрятал карабин в подвале. Он знал, что еще успеет свести со всеми счеты и ему не придется скрываться до конца дней, пока полиция будет разыскивать ту его личность, которую он уже тогда воспринимал как «личиночную».
И вот, через два месяца после похорон матери и продажи их дома в Кирни и спустя месяц после того, как Хэнсен бросил университет, не оставив даже адреса для пересылки писем, он посреди ночи вернулся в родной город. Дождавшись, когда тем зимним утром миссис Беркстром выйдет из дома и направится к своему универсалу (в это время в Небраске на улице только начинало рассветать), он дважды выстрелил ей в голову из М-1, а затем поехал на восток и выбросил карабин в реку Платт.
Вкус к изнасилованиям и убийствам юных девушек у него появился в двадцать три года после первого брака, окончившегося неудачей, причем не по его вине. С тех пор Джеймс Б. Хэнсен женился еще семь раз, но настоящее сексуальное удовлетворение мог получить только с девочками-подростками. Жены служили хорошим прикрытием и помогали дополнить образ, который Хэнсен создавал в тот или иной момент, но их уже не юные, дряблые и потасканные тела не могли его взволновать. Он считал себя ценителем девственниц. И надругательство над девственностью было для него слаще самого изысканного и ароматного вина. Джеймс Б. Хэнсен знал, что отвращение общества к педофилии – всего лишь еще один пример того, как люди стараются сильнее дистанцироваться от того, что привлекает их больше всего. Ведь с незапамятных времен мужчины желали посеять свое семя в самых юных и свежих девушках. Хотя сам Хэнсен не оставлял своего семени и всегда был очень осторожен, пользуясь презервативом и резиновыми перчатками, ведь анализы ДНК уже получили повсеместное распространение. Но там, где другие мужчины фантазировали и мастурбировали, Джеймс Б. Хэнсен действовал и наслаждался.
Иногда Хэнсен ловил себя на мысли, что неплохо бы разбавить свои изменчивые, как хамелеон, личины легкой «голубизной», но всякий раз отказывался от этой затеи. Он не был извращенцем.
Осознавая всю психопатологию своих предпочтений, Хэнсен избегал стереотипного поведения, которое изобличило бы в нем преступника. Теперь он уже вышел из возраста среднего серийного убийцы. Он сдерживался и совершал не больше одного убийства в год. Хэнсен мог позволить себе любые перелеты и тщательно распределял свои жертвы по всей стране так, чтобы не оставалось никаких географических привязок к его текущему месту проживания. Он не брал никаких сувениров, кроме фотографий, хранившихся в титановом чемоданчике, который он запирал в дорогом сейфе в подвальной оружейной комнате. Дверь в эту комнату Хэнсен всегда держал на замке, и входить в нее мог только он и никто другой. Если полиция найдет этот чемоданчик с сувенирами, с его нынешней личностью придется проститься навсегда. Если его теперешняя жена или пасынок каким-то образом проникнут в комнату, откроют сейф, обнаружат чемоданчик и даже умудрятся вскрыть его… что ж, он все равно считал их расходным материалом.
Но этого просто не могло случиться.
На данный момент Хэнсену было известно, что тот афроамериканский скрипач из Чикаго, Джон Веллингтон Фрирз, с которым он водил знакомство два десятилетия назад и который являлся отцом его Девятого номера, находится в Буффало. Он знал, что Фрирзу показалось, будто он встретил Хэнсена в аэропорту. Самого Хэнсена это удивило и расстроило, ведь со времен Чикаго он перенес пять пластических операций и сам бы не узнал себя прежнего. Но он также понимал, что ни один из полицейских в участке не поверил сбивчивой взволнованной болтовне Фрирза. Джеймс Б. Хэнсен официально считался мертвым, как и малышка Кристал Фрирз. В доказательство этого у чикагской полиции имелись стоматологическая карта и фотографии обгоревшего трупа с частично сохранившейся татуировкой морского пехотинца, которой любил щеголять Джеймс Б. Хэнсен. И у него даже не возникало мыслей, что кто-то может заметить внешнее сходство между нынешним воплощением Джеймса Б. Хэнсена и той, прежней, чикагской личиной.
Хэнсен не услышал криков у себя за спиной в аэропорту – за многие годы стрельбы без наушников он слегка оглох. И о случившемся узнал не сразу, не на работе, ведь по завершении деловой поездки во Флориду он устроил себе двухдневные каникулы. Хэнсен всегда проводил один или два дня вдали от работы и семьи после своей ежегодной Особой поездки.
Когда Хэнсен услышал о Фрирзе, то первым делом захотел поехать в аэропорт, в «Шератон» и расправиться с этим переоцененным скрипачом. Он уже подъехал к «Шератону», когда холодный аналитический интеллект гения снова взял верх над эмоциями. Если Фрирза убьют в Буффало, начнется расследование, и сразу всплывет его безумное заявление о встрече в аэропорту, к делу могут привлечь чикагский отдел полиции и даже заново открыть дело Кристал Фрирз.
Хэнсен решил подождать, пока чернокожий старик вернется к своей одинокой жизни в Нью-Йорке, а затем отправится в концертное турне. Хэнсен уже скачал подробное расписание предстоящего турне и решил, что Денвер станет отличным местом для неудачного ограбления. Смертельный выстрел. Скромный некролог в «Нью-Йорк таймс». Но у этого плана существовал ряд проблем: Хэнсену пришлось бы поехать вслед за Фрирзом, а о таких поездках всегда остается информация, и в случае убийства в другом городе имя Хэнсена ни в коем случае не должно было всплыть при расследовании. И все же Хэнсен не хотел ждать. Он хотел, чтобы Фрирз умер. И как можно скорее. Но ему потребуется другой очевидный подозреваемый, которого не только обвинят в преступлении, но и застрелят за сопротивление при аресте.
Хэнсен вернулся в дом и стал переходить от одного гостя к другому, хохоча, рассказывая забавные истории, посмеиваясь над тем, что в пятьдесят лет пора уже подумать о бренности бытия, хотя на самом деле никогда прежде он не чувствовал себя таким сильным, таким умным и живым. И все это время он неуклонно двигался к кухне, где находилась Донна.
Его пейджер завибрировал.
Хэнсен проверил номер.
– Вот черт!
Еще не хватало, чтобы эти недоумки испортили ему день рождения. Его пасынок сидел за компьютером и занимал телефонную линию, поэтому Хэнсен поднялся в спальню, взял мобильный и набрал номер.
– Вы где? – спросил он. – В чем дело?
– Рядом с вашим домом, сэр. Мы тут были неподалеку, и у нас появились новости, но не хотели мешать вам праздновать день рождения.
– И правильно не хотели, – сказал Хэнсен. – Оставайтесь там, где вы сейчас находитесь.
Он накинул кашемировый блейзер и спустился вниз, где ему пришлось продираться сквозь толпу гостей, которые осыпали его пожеланиями и хлопали по спине. У машины в конце подъездной дороги его ждали двое; они съежились под падающим снегом и переступали с ноги на ногу, чтобы согреться.
– Что с вашей машиной? – спросил Хэнсен. Даже при слабом свете с крыльца он смог рассмотреть следы вандализма.
– Долбаная шпана разрисовала тачку, пока мы… – начал детектив Брубейкер.
– Эй, – возмутился Хэнсен, – следите за выражениями. – Он ненавидел нецензурную брань и вульгарные выражения.
– Извините, капитан, – сказал Брубейкер. – Сегодня утром мы с Майерсом приехали по одной наводке, а местные подростки разрисовали краской нашу машину. Мы…
– Какие важные новости не могли подождать до понедельника? – перебил его Хэнсен.
Брубейкер с Майерсом были полицейскими-взяточниками, тесно связанными с тем убитым продажным копом Хэтэуэем, по которому весь отдел обливался крокодиловыми слезами прошлой осенью. Хэнсен ненавидел продажных копов еще сильнее, чем нецензурную брань.
– Кёрли умер, – произнес Майерс.
Хэнсену пришлось напрячь мозги, чтобы вспомнить, о ком речь.
– Генри Пруит, – сказал он. Один из трех бывших заключенных тюрьмы в Аттике, которых нашли на трассе I-90. – Он пришел в сознание?
– Нет, сэр, – ответил Брубейкер.
– Тогда почему вы меня беспокоите? – Никаких доказательств тройного убийства так и не удалось найти. А все описания свидетелей из ресторана противоречили друг другу. Полицейский, которого оглушили в туалете, ничего не мог вспомнить и стал посмешищем среди коллег.
– Мы тут подумали… – начал детектив Майерс.
Хэнсен оставил при себе мнение о мыслительных способностях собеседника и решил подождать продолжения.
– Тот парень, с которым у нас сегодня была стычка, тоже бывший заключенный Аттики, – сказал Брубейкер.
– Четверть населения нашего славного города либо сидела в Аттике, либо связана с кем-то из ее заключенных, – заметил Хэнсен.
– Да, но этот бандит, возможно, знал Балбесов, – произнес Майерс. – И у него были мотивы с ними разделаться.
Хэнсен стоял в снегу и ждал. Его гости уже начали разъезжаться по домам. Он устроил легкий фуршет с закусками, и на обед оставались лишь несколько самых близких друзей.
– Банда «Мечеть смерти» из тюремного блока «Д» вынесла фетву и объявила охоту на этого парня, – сообщил Брубейкер. – Обещали десять тысяч долларов. А фетва – это…
– Я знаю, что такое фетва, – оборвал его Хэнсен. – Возможно, я единственный в полицейском отделе читал Салмана Рушди.
– Да, сэр, – сказал Майерс, извиняясь за своего напарника. Ну просто друзья не разлей вода!
– К чему вы клоните? – поинтересовался Хэнсен. – Что эти Пруит, Тайлер и Бейнс… – он никогда не называл покойных по кличкам и не использовал оскорбительных эпитетов в их адрес, – пытались получить обещанную «Мечетью» награду, но ваш бандит прикончил их первым?
– Да, сэр, – ответил детектив Брубейкер.
– Как его зовут?
– Курц, – сказал Майерс. – Джо Курц. Сам бывший зэк. Отсидел одиннадцать лет из восемнадцати за…
– Да, да, – раздраженно перебил его Хэнсен. – Я видел его дело. Он был одним из подозреваемых в убийстве семейки Фарино в прошлом ноябре. Но никаких улик, указывающих на его причастность, так и не нашлось.
– С Курцем всегда так, – с горечью признал Брубейкер.
Хэнсен знал, что Брубейкер говорит о смерти своего приятеля Джимми Хэтэуэя. В Буффало Хэнсен появился незадолго до убийства Хэтэуэя, но встречал его лично и считал самым тупым из всех копов, с кем ему приходилось сталкиваться в жизни. А это о многом говорило. По профессиональному мнению Хэнсена, и эту точку зрения разделяли большинство старших офицеров, включая тех, кто проработал в местной полиции много лет, Хэтэуэя сгубили его связи с бандой Фарино.
– На улицах болтают, что этот Курц столкнул наркодилера Малькольма Кибунта в Ниагарский водопад сразу, как вышел из Аттики, – добавил Майерс. – Просто швырнул его прямо в гребаный… простите, капитан.
– Я начинаю замерзать, – сказал Хэнсен. – Что вы хотите?
– В свободное время мы немножко следим за Курцем, – отозвался Брубейкер. – И хотим сделать это наблюдение официальным. Его могут вести три группы. Вольц и Фаррел все равно сейчас ничем не заняты и…
Хэнсен покачал головой:
– Занимайтесь этим сами. Хотите последить за тем парнем? Можете несколько дней вести за ним наблюдение в рабочее время. Но на оплату сверхурочных не рассчитывайте.
– Да что за на… что за напасть, капитан, – вздохнул Майерс. – Мы сегодня уже отпахали двенадцать часов и…
Хэнсен прервал его строгим взглядом.
– Что-нибудь еще?
– Нет, сэр, – ответил Брубейкер.
– Тогда, будьте любезны, уберите эту рухлядь с моей дороги, – сказал Хэнсен, разворачиваясь к своему дому, в окнах которого горел свет.