Анжелина Фарино Феррара ненавидела встречи с Гонзагой, ведь они не сулили ей ничего, кроме унижений. Так называемые «переговоры» проходили в жутковатом старом поместье Гонзаги на Гранд-Айленде посреди реки Ниагара. Это означало, что за Анжелиной и ее мальчиками приезжал вульгарный белый лимузин, ведь семейка Гонзага контролировала почти весь прокат лимузинов в Восточном Нью-Йорке. На этом лимузине они ехали через мост и многочисленные блокпосты в крепость на Гранд-Айленде под бдительным взором Микки Ки – самого жестокого киллера Гонзаги. В поместье их тщательно обыскивали другие головорезы Гонзаги, проверяли на наличие подслушивающих и записывающих устройств. После этого мальчиков оставляли сидеть в прихожей без окон, в то время как Анжелину вели через множество комнат особняка, словно военнопленную. В какой-то степени именно так и обстояло дело.

Эту войну развязала, разумеется, не она – последние шесть лет она не имела никакого отношения к семейному бизнесу. Виной всему были чудовищные махинации ее брата Стивена, пытавшегося прибрать к рукам семейный бизнес, находясь за решеткой в тюрьме Аттика. Затеянная Стиви чистка в рядах, в результате которой были убиты ее вероломная сестра и бесполезный отец, причем Анжелина знала об этом, хотя сам Стиви даже не догадывался, что она располагает такими сведениями, привела к тому, что Гонзага около полумиллиона долларов вложил в семейный бизнес Фарино. Большая часть этой суммы ушла на оплату услуг киллера по прозвищу Датчанин, который устроил для дона Фарино, Софии и двуличного семейного консильери представление в духе последнего акта «Гамлета». Деньги Гонзаги помогли достигнуть своеобразного мира между семьями или, по крайней мере, прекращения огня со стороны Стиви и уцелевших членов клана Фарино. Но это также означало, что вражеский клан получил негласный контроль над семейством Фарино. Когда Анжелина думала о том, что жирный, потный, похожий на страдающую геморроем свинью Гонзага с его рыбьим лицом и толстыми губами определяет судьбу клана Фарино, ей хотелось оторвать ему и своему брату головы и помочиться им на шеи.

– Как приятно снова видеть вас, Анжелина! – сказал Эмилио Гонзага, обнажая пожелтевшие от курения сигар зубы в улыбке, которую, без сомнения, считал обворожительной и учтивой.

– И я рада встрече с вами, Эмилио, – ответила Анжелина с застенчивой скромной улыбкой, которой научилась у одной монахини-кармелитки – они частенько выпивали с ней в Риме. Если бы удалось хоть на минутку остаться с Эмилио наедине без телохранителей Гонзаги и в особенности без опасного Микки Ки, Анжелина с радостью отстрелила бы жирному дону его яйца. По очереди.

– Надеюсь, еще не слишком рано для ланча, – сказал Эмилио, сопровождая ее в столовую без окон с темными деревянными панелями на стенах и такими же темными балками на потолке. Интерьер выглядел так, словно комнату обставляла Лукреция Борджиа на закате своих славных дней. – Чего-нибудь легкого, – предложил Эмилио, широким жестом указывая на обеденный стол и еще дополнительный столик из темного дерева. Оба ломились от огромных тарелок с пастой, большими кусками говядины, рыбой, грустно глядевшей в потолок, горки розовато-золотистых лобстеров, трех видов картофеля, буханок итальянского хлеба и с полдюжины бутылок выдержанного вина.

– Чудесно, – отозвалась Анжелина.

Эмилио Гонзага отодвинул перед ней черный стул с высокой спинкой и подождал, пока она сядет. От толстяка, как всегда, пахло потом, сигарами, смрадным дыханием и еще каким-то слабым запахом, похожим на хлорку или засохшую сперму. Анжелина снова одарила его самой скромной улыбкой, какую только смогла изобразить. В тот же момент один из свиноподобных телохранителей подвинул перед Гонзагой стул, и тот уселся во главе стола слева от нее.

За едой они разговаривали о бизнесе. Эмилио, как и бывший президент Клинтон, относился к тому числу людей, которые любят улыбаться, разговаривать и смеяться с набитым ртом. Одна из причин, по которой Анжелина на шесть лет сбежала в Европу, заключалась именно в этом. Но теперь она не обращала внимания на его особенность, кивала с внимательным видом, старалась произвести впечатление умной, но не заумной особы, соглашаться, но не показаться слишком покладистой, а когда Эмилио пытался с ней заигрывать, не стеснялась проявлять женское кокетство, но при этом не выглядела доступной.

– Так вот, – произнес он, плавно переходя от обсуждения коммерческих условий предстоящего слияния и поглощения, к которому готовился и в результате которого семейству Фарино предстояло кануть в небытие, а Гонзагам получить все, – эту штуку с распределением власти, когда мы втроем будем всем заправлять… – вся показная эрудированность Эмилио исчезла вмиг, когда вместо «управлять» он использовал просторечие, – в старину наши предки римляне называли это «тройкой».

– Триумвиратом, – уточнила Анжелина. Но тут же пожалела, что не смолчала. «Терпи дураков, – учил ее граф Феррара. – А потом заставь их страдать».

– А это еще что? – ковыряясь в зубах, спросил Эмилио Гонзага.

– Триумвират, – повторила Анжелина. – Так римляне называли правление трех лидеров одновременно. А «тройка» – это русское слово, оно обозначает трех лидеров… или любые три объекта. Раньше так называли трех лошадей, запряженных в сани.

Эмилио хмыкнул и оглянулся. Двое громил в белых куртках, оставшиеся в комнате и выполнявшие роль официантов, стояли, сложив руки на ширинке, и глядели в пустоту. Микки Ки и другой телохранитель уставились в потолок. Никто, казалось, даже не заметил, как дона поправили.

– Ну ладно, – сказал Эмилио. – Смысл в том, что от этого выиграете вы, я, а Ск… то есть Стивен… выиграет больше всех. Как в старые времена, и больше никакой злобы. – Последнее слово он произнес как «жлобы».

«Да, как в старые времена, только на этот раз тебе отводится роль божества, мне – твоей шлюхи, а Стиви придется умереть через несколько месяцев после выхода на свободу», – подумала Анжелина, поднимая бокал с тошнотворным каберне.

– За новые начинания, – весело произнесла она.

Телефон Курца зазвонил так неожиданно, что Анжелина чуть не подпрыгнула. Эмилио перестал жевать и нахмурился, возмущенный таким нарушением этикета.

– Извините, Эмилио, – сказала она. – Это личный номер, который знают только Стиви, его адвокат и еще несколько человек. Я должна ответить. – Она встала из-за стола и повернулась спиной к восседающей на троне свинье. – Да?

– Сегодня вечером играют «Сейбрз», – послышался голос Джо Курца. – Сходите на матч.

– Хорошо.

– После первой травмы идите в дамскую комнату около входа. – На этом Курц закончил разговор.

Анжелина убрала телефон в свою маленькую сумочку и снова села. Эмилио полоскал рот поданным после обеда ликером, словно это была вода.

– Быстро вы поговорили, – заметил он.

– Зато очень мило, – отозвалась Анжелина.

Громилы принесли кофе в серебряном кофейнике и пять видов пирожных.

* * *

Под конец дня, когда снег усилился и почти стемнело, Курц отправился на север и через тридцать минут оказался в пригородном поселке под названием Локпорт. Дом на Локест-лейн выглядел удобным, респектабельным и надежным. В окнах на обоих этажах горел свет, когда Курц проехал мимо, свернул налево и припарковался на соседней улице напротив выставленного на продажу одноэтажного дома. Дональд Рафферти не знал, как выглядит «Вольво» Курца, но в таких поселках машина, слишком долго стоящая на улице с жилыми домами, непременно привлекла бы к себе внимание.

На пассажирском сиденье у Курца лежало электронное устройство размером с компактный магнитофон. Теперь он надел наушники. Прохожие приняли бы его за человека, который интересуется покупкой дома и в этот вечер пятницы ждет своего риелтора, слушая музыку в CD-плеере.

Магнитофон на самом деле был коротковолновым радиоприемником, настроенным на те пять жучков, которые он установил в доме Рафферти и Рэйчел три месяца назад. Курцу пришлось потратить на электронные устройства все свои сбережения, и он не стал покупать более мощный приемник или магнитофонное оборудование, поскольку времени изучать все пленки или возможности нанять того, кто сделает это за него, просто не было. Зато появилась возможность прослушивать все, что происходит в доме, когда находишься поблизости, а случалось это достаточно часто. В тот вечер ему удалось узнать кое-что интересное.

Рэйчел – четырнадцатилетняя дочь Сэм – была умной, тихой, ранимой и одинокой девочкой. Она старалась общаться со своим опекуном, Рафферти, как с родным отцом, но он всегда либо бывал слишком занят, либо с головой уходил в азартные игры, либо напивался в стельку и не обращал на нее внимания. Рэйчел он не обижал, если не считать за обиду его полное к ней равнодушие.

Сэм была замужем за Рафферти всего десять месяцев, и это случилось за четыре года до рождения Рэйчел, которая не имела к Донни Рафферти никакого отношения. Но когда двенадцать лет назад Сэм убили, у нее не оказалось других родственников, поэтому его назначили опекуном девочки, и на тот момент это решение казалось разумным. Когда Рафферти подал заявление на опекунство над Рэйчел, его привлекла страховка и наследство девочки; денег хватило, чтобы купить дом с автомобилем и оплатить часть его игорных долгов. Теперь Рафферти снова начал проигрывать, из-за чего опять стал сильно выпивать. У Донни было три постоянных подружки, с которыми он встречался в Локпорте строго по расписанию, чтобы две из них не догадались о существовании друг друга. Третьей была проститутка с Сенека-стрит, приторговывавшая кокаином. Она понятия не имела, где Рафферти живет, да ее это и не волновало.

Курц включил жучки. Дональд Рафферти только что закончил разговор, пообещав своему букмекеру – Курц знал этого жулика по долгу службы, – что расплатится с ним в понедельник. Затем Рафферти позвонил Ди-Ди, своей подружке номер два, и стал обсуждать с ней планы на выходные. Они собирались вместе съездить в Торонто, а значит, Рэйчел опять останется дома одна.

В комнате Рэйчел Курц жучков не устанавливал, но он быстро проверил гостиную и кухню. До него донесся тихий стук тарелок, которые ополаскивали и складывали в посудомоечную машину.

Рафферти закончил разговор, сказав Ди-Ди на прощание: «Не забудь захватить с собой ту маленькую кожаную штучку». Затем пошел на кухню – Курц слышал его шаги. Хлопнула дверца буфета. Курц знал, что Рафферти хранил выпивку на кухне, а кокаин – в верхнем ящике своего комода. Дверца другого буфета открылась и закрылась во второй раз. Чувствительный микрофон уловил звук наливаемой в стакан выпивки – Рафферти особенно любил бурбон.

– Чертов снег! Завтра придется расчищать дорожку перед домом. – Его язык уже заплетался.

– Хорошо, пап.

– В выходные опять еду в командировку. Вернусь в воскресенье или в понедельник.

Во время последовавшей паузы Курц попытался представить, в какую деловую командировку мог поехать сотрудник почты в выходные.

Послышался голос Рэйчел:

– Можно ко мне завтра придет Мелисса, посмотрим с ней видик?

– Нет.

– Тогда можно я пойду к ней домой посмотреть кино? К девяти вернусь домой.

– Нет.

Дверца буфета опять открылась и закрылась. Заработала посудомоечная машина.

– Рэйч?

Курц знал из разговоров девочки с Мелиссой, ее единственной подругой, что Рэйчел не любила, когда ее так называли.

– Да, папочка?

– На тебе такая миленькая штучка.

Какое-то время был слышен только шум посудомоечной машины.

– Ты про эту толстовку?

– Ага. Она же… новая?

– Нет. Я купила ее прошлым летом, когда мы ездили на водопад.

– А, да… ты в ней хорошо смотришься.

Посудомоечная машина включила режим ополаскивания.

– Я пойду вынесу мусор, – сказала Рэйчел.

Уже почти стемнело. Курц снял наушники, объехал квартал и сбавил скорость, проезжая мимо дома. Он увидел девочку сбоку от дома. Ее волосы отросли, и даже в слабом свете с крыльца Курц видел, что в них, как у Сэм, стало больше рыжины, чем когда она носила короткую стрижку. Рэйчел запихнула мешок с мусором в бак, а потом еще минуту стояла во дворе, повернувшись спиной к улице и к Курцу и подставив лицо падающему снегу.