Джо Курц знал, что однажды потеряет бдительность, отвлечется в самый решающий момент, а инстинкты, отточенные в почти двенадцатилетней борьбе за выживание в тюрьме, его подведут. В тот день он умрет насильственной смертью.

Но это случится не сегодня.

Подъехав к сосисочной «Тедс» на Шеридан-драйв, он обратил внимание на старенький «Понтиак Файерберд», который свернул за ним следом и остановился на противоположном конце парковки. Курц вышел из машины и заметил троих мужчин, которые остались сидеть в «Понтиаке» с включенным двигателем. Дворники автомобиля смахивали падающий снег, образуя на лобовом стекле два черных полукруга, и Курц видел очертания трех голов в свете уличных фонарей за машиной. Еще не было и шести вечера, а на улице уже стояла непроглядная, глухая, промозглая тьма – в феврале такое бывает разве что в Буффало в штате Нью-Йорк.

Курц пошарил в бардачке своего старенького «Вольво», вытащил три свертка двадцатипятицентовых монет, сунул их в карман короткого пальто и вошел в сосисочную «Тедс». Заказал пару хот-догов со всеми добавками, кроме острого соуса, луковые кольца и черный кофе. Все это время он краем глаза следил за «Понтиаком». Трое мужчин вышли, с минуту что-то обсуждали, пока на них падал снег, потом разбрелись в разные стороны, но ни один не заглянул в ярко освещенный ресторанчик.

Курц с подносом в руках направился к столикам, обогнув длинную стойку с грилем и автоматы для продажи напитков. Он нашел кабинку вдали от окна, откуда мог видеть все, что происходит снаружи, и где хорошо просматривались все двери.

Это были Три Балбеса[21].

Курц успел их рассмотреть. Он знал настоящие имена Балбесов, но это не имело значения – все те годы, что он провел с ними в Аттике, их называли исключительно Тремя Балбесами. Белые, тридцати с лишним лет, никаких родственных связей, если не считать за таковую их отношения, о которых Курц не хотел даже думать. Непроходимые остолопы, но очень изобретательные и подлые мокрушники. Свою карьеру начали с того, что принимали заказы в прогулочном дворике у зэков, которые по каким-то причинам не могли разделаться со своими жертвами сами, а за работу брали ничтожную плату вроде нескольких блоков сигарет. В убийствах эти трое не признавали никакой дискриминации: на одной неделе могли прирезать черного по заказу «Белой арийской армии Господа Бога», на следующей – прикончить белого парня для черной банды.

Теперь Курц вышел из тюрьмы, как и Балбесы, а значит, пришла его очередь умереть.

Курц жевал хот-дог и размышлял над возникшей проблемой. Сперва нужно понять, кто его заказал.

Нет, так не пойдет! Сначала нужно разобраться с Тремя Балбесами, а заодно и выяснить, кто их нанял. Он ел медленно, стараясь хорошенько обдумать все обстоятельства. А они складывались явно не в его пользу. Балбесы отправились на дело в тот единственный момент, когда Курц оказался не вооружен. Либо им крупно повезло, либо кто-то снабдил их точными сведениями. Но в везение Курц не верил. Он возвращался домой после визита к офицеру по надзору за условно-досрочно освобожденными и решил, что оружие не стоит прятать даже в своем «Вольво». Офицером у него была женщина крутого нрава.

Итак, Балбесы настигли его безоружного, а они специализировались на расправах в публичных местах. Курц огляделся. Кроме него в зале находилось еще с полдюжины посетителей. Два старика, молча сидевших за разными столиками, и усталая мамаша с тремя шумными мальчишками дошкольного возраста. Один из них посмотрел на Курца и показал ему средний палец. Его мать жевала картошку фри и делала вид, будто ничего не замечает.

Курц еще раз осмотрелся по сторонам. Главные двери выходили на южную сторону, к Шеридан-драйв. Восточные и западные двери ярко освещенного зала вели на парковки. С северной стороны – только две двери в туалеты.

Если Балбесы ворвутся в зал и сразу начнут палить, Курцу придется схватить одного или даже двух посетителей, чтобы, используя их в качестве живого щита, выскочить за дверь. Дороги сильно замело, и за пределами ресторана было темно.

«Так себе план, Джо». Курц принялся за второй хот-дог, запивая его колой. Возможно, Балбесы решат, что он их не заметил, и будут ждать его снаружи, а потом пристрелят на парковке. Зрители их не смущали. Но все-таки они находились не в тюремном дворе. Если Балбесы войдут в ресторан, чтобы убить его, им придется застрелить всех свидетелей: и посетителей, и работников заведения. А это уже перебор даже для Трех Балбесов из Аттики.

Старший из мальчишек, сидевший через две кабинки от Курца, запустил в него испачканной в кетчупе картошкой фри. Курц улыбнулся и посмотрел на счастливое семейство, прикидывая, сможет ли он, схватив двух мальчишек на руки, заслониться ими от пуль того калибра, который использовали Балбесы. Скорее всего, нет.

Дело плохо. Курц по очереди поднял над сиденьем обе ноги, снял ботинки, стянул носки и засунул один в другой. Мальчишка указал на него пальцем и начал что-то взволнованно лепетать своей матери, но когда женщина с землистым цветом лица наконец посмотрела на Курца, тот уже завязал шнурки на обоих ботинках и доедал луковые кольца. Без носков он сразу почувствовал, какой холодный в зале воздух.

Не сводя глаз с бледных лиц Балбесов, едва различимых сквозь падающий за окнами снег, Курц достал свертки с монетами и высыпал их в кулек из двух носков. Закончив с этим делом, он спрятал самодельный кистень в карман пальто. Если учесть, что у Балбесов пистолеты, а может, и автоматы, бой предстоял неравный.

В зал вошел полицейский, державший в руках поднос с хот-догами. Он был в форме, вооружен, но пришел один и явно страдал лишним весом. Судя по всему, возвращался домой после дневной смены. Выглядел страж порядка усталым и подавленным.

«Спасен!» – с легкой иронией подумал Курц.

Поставив поднос на стол, полицейский отправился в туалет. Курц выждал тридцать секунд, затем надел перчатки и последовал за ним.

Полицейский стоял у единственного писсуара и даже не обернулся, когда появился Курц. Тот прошел мимо, словно направляясь в кабинку, на ходу вытащил из кармана самодельный кистень и с силой огрел им полицейского по голове. Он со стоном упал на колени. Курц ударил его еще раз.

Склонившись над полицейским, он забрал его служебный длинноствольный револьвер тридцать восьмого калибра, снял с пояса наручники и тяжелую дубинку. Затем взял рацию и растоптал ее, после чего стащил с копа куртку.

Окно в кабинке находилось довольно высоко, к тому же его закрывала металлическая сетка, и оно явно не предназначалось, чтобы его открывали. Держа перед собой куртку полицейского, чтобы не пораниться об осколки и заглушить шум, Курц разбил стекло и снял сетку с проржавевших петель. Взобравшись на унитаз, он пролез через маленькое оконце и спрыгнул на снег позади большого мусорного бака.

«Сначала проверю восточную сторону». Курц заткнул револьвер за пояс, обошел ресторан и посмотрел, что происходит на парковке с восточной стороны. Балбес по кличке Кёрли расхаживал взад-вперед среди нескольких припаркованных автомобилей и похлопывал себя по плечам, чтобы не замерзнуть. В руке он держал полуавтоматический кольт сорок пятого калибра. Курц подождал, пока Кёрли развернется, затем бесшумно последовал за коротышкой и ударил его по голове утяжеленной свинцом дубинкой. Он сковал Кёрли руки за спиной и, бросив его лежать в снегу, направился к главному входу в ресторан.

Мо поднял глаза, тут же узнал Курца и побежал, пытаясь на ходу неуклюже вытащить оружие из-под толстой стеганой куртки. Курц нагнал его и ударом дубинки свалил на снег, ногой выбив из руки пистолет. Затем заглянул через стеклянную дверь сосисочной. Никто из сотрудников заведения, стоявших за свободным прилавком, ничего не заметил. И по дороге в это время не проехало ни одной машины.

Перебросив Мо через плечо и вытащив из-за пояса револьвер, Курц надел ремешок дубинки себе на запястье и направился к западной стороне здания.

Ларри, вероятно, что-то почувствовал. Он стоял около «Вольво» Курца и с тревогой смотрел на окна забегаловки. В руках он держал пистолет-пулемет «Мак-10». От других заключенных Курц слышал, что Ларри всегда питал слабость к мощному оружию.

Продолжая держать Мо на плече, Курц поднял револьвер и трижды выстрелил в Ларри: в тело, в голову и снова в тело. Третий Балбес тут же упал, его «Мак-10» заскользил по льду и скрылся под припаркованным неподалеку внедорожником. Похоже, падающий снег заглушил выстрелы. Никто даже не подошел ни к двери, ни к окну.

По-прежнему с Мо на плече, Курц потащил Ларри к своему «Вольво» и бросил обоих мужчин на заднее сиденье, завел двигатель и поехал к западной стороне парковки. Кёрли стонал и уже начал приходить в себя, слабо дергая скованными за спиной руками. Его так никто и не заметил.

Курц остановил машину, вышел, поднял Кёрли и бросил стонущего Балбеса к его дружкам: к одному – мертвому и второму – бесчувственному. Закрыв за Кёрли дверцу, Курц обошел машину и разблокировал дверь позади водительского места, после чего сел за руль и помчался по Шеридан-драйв к автомагистрали Янгмен.

Обледеневшая автомагистраль была скользкой, но Курц разогнал свой «Вольво» до шестидесяти пяти миль в час и только после этого оглянулся. Обмякшее тело Ларри лежало у приоткрытой двери. Мо так и не пришел в себя и лежал, привалившись к Кёрли, а Кёрли притворялся мертвым.

Курц с громким щелчком взвел курок служебного револьвера.

– Открой глаза, иначе я тебя пристрелю, – тихо сказал он.

Глаза Кёрли тут же распахнулись, а рот приоткрылся, словно он собирался что-то сказать.

– Заткнись. – Курц кивнул на Ларри. – Вытолкни его.

Бледное лицо бывшего зэка побелело еще сильнее.

– Едрить! Не могу же я…

– Вытолкни его, – повторил Курц, взглянув на дорогу, а затем снова повернулся к Кёрли и наставил дуло револьвера ему прямо в лицо.

Кёрли со скованными за спиной руками оттолкнул плечом Мо, затем поднял ноги и пинком выкинул Ларри за дверь. Для этого пришлось дважды ударить его ногами. В салон автомобиля ворвался холодный воздух. Машин на трассе почти не было, вероятно, из-за снегопада.

– Кто меня заказал? – спросил Курц. – И поаккуратнее… у тебя мало попыток дать правильный ответ.

– Господи Иисусе, – простонал Кёрли. – Никто нас не нанимал. Я, твою мать, даже не знаю, о чем ты говоришь. Я даже…

– Неправильный ответ, – перебил его Курц. Он кивнул на Мо, затем на открытую дверь.

– Боже мой, не могу… он живой еще… пожалуйста, послушай меня…

На плавном изгибе обледеневшей дороги «Вольво» начало заносить. Глядя в зеркало заднего вида, Курц откорректировал направление, а затем нацелил револьвер Кёрли в пах.

– Живо! – скомандовал он.

Мо начал приходить в себя, когда Кёрли принялся подталкивать его к открытой двери. Ледяной воздух быстро привел Мо в чувство. Он уже очнулся достаточно, чтобы схватиться за спинку сиденья, изо всех сил стараясь удержаться. Кёрли взглянул на револьвер Курца и ударил обеими ногами Мо в живот, потом – по лицу. Мо вылетел через открытую дверь в темноту, с громким шлепком ударившись об асфальт.

Кёрли тяжело дышал, будто ему не хватало воздуха, и не сводил взгляда с оружия Курца. Его ноги лежали на заднем сиденье, но он, очевидно, прикидывал, как бы ему ударить Курца.

– Дернешь ногами без разрешения – получишь пулю-другую в живот, – тихо сказал Курц. – Предпримем еще одну попытку. Кто тебя нанял? Запомни, неправильные ответы больше не принимаются.

– Все равно ты меня пристрелишь, – проговорил Кёрли. Из-за открытой двери в машине стало так холодно, что у него стучали зубы.

– Нет, – возразил Курц. – Не пристрелю. Если скажешь правду. Последний шанс.

– Женщина, – ответил Кёрли.

Курц взглянул на дорогу, затем обернулся. Бессмыслица какая-то. Он знал, что банда «Мечеть смерти» из тюремного блока «Д» вынесла фетву[22], назначив за голову Курца награду в десять тысяч долларов. Стивен Фарино по кличе Скэг[23] все еще сидел за решеткой, но у него достаточно причин желать Курцу смерти. Такой дешевый сукин сын, как Скэг, вполне мог нанять продажных шкур вроде Балбесов. Банда негров из городских трущоб, именовавшая себя «Клубом по интересам “Сенека”», объявила, что Джо Курц должен умереть. Были у него и другие враги, способные кого-нибудь нанять. Но женщина?

– Так не пойдет, – сказал Курц и поднял револьвер, целясь Кёрли в живот.

– Нет! Господи Иисусе, я правду говорю! Брюнетка. Приехала на «Лексусе». Заплатила пять тысяч авансом и сказала, заплатит еще пять, когда прочитает твой некролог в газете. Она и рассказала нам, что сегодня, возможно, ты будешь без оружия из-за визита к офицеру по надзору. Боже мой, Курц, ты же не можешь…

– Как ее зовут?

Кёрли яростно замотал своей лысой головой.

– Фарино. Она не сказала… но я в этом уверен… сестра Скэга.

– София Фарино умерла, – сказал Курц. У него было достаточно оснований так считать.

Кёрли повысил голос и заговорил так быстро, что изо рта у него полетела слюна:

– Не София Фарино. Другая. Старшая сестра. Как-то в тюрьме я видел у Скэга его семейное фото. Как там ее звали эту долбаную монашку?.. Ангелика, Анжела… какие там еще имена у этих, мать их, итальяшек?..

– Анжелина, – сказал Курц.

Кёрли скривил рот.

– Теперь ты меня пристрелишь. Я, блин, сказал тебе всю правду, а ты меня…

– Не обязательно, – заметил Курц.

Снегопад усилился, а в этой части трасса часто покрывалась ледяной коркой, но Курц все равно разогнался до семидесяти пяти. Он кивнул на открытую дверь автомобиля.

Глаза Кёрли вылезли из орбит.

– Гребаный ты шутник… я не могу…

– Тогда я прострелю тебе голову, – сообщил Курц, – а потом выкину. Если сейчас дернешься, получишь пару пуль в живот, и мы можем разбиться. Или ты все-таки рискнешь и сам выкатишься из машины. Дорогу замело. Не исключено, что падение будет мягким, как на пуховую подушку.

Кёрли безумными глазами уставился на дверь.

– Выбирай сам, – сказал Курц. – Но у тебя только пять секунд, чтобы принять решение. Одна. Две…

Кёрли закричал что-то нечленораздельное, пополз по сиденью и вывалился за дверцу.

Курц посмотрел в зеркало. Позади замелькали, закружились огни автомобильных фар, машины пытались объехать выпавшего, скользили, подскакивали из-за неожиданно возникшей на дороге кочки и наконец сгрудились позади «Вольво» Курца.

Он снизил скорость до более разумных сорока пяти миль в час, свернул на Кенсингтонское шоссе и поехал обратно на запад, в центр Буффало. Когда Курц проезжал мимо кладбища «Гора Голгофа», он выбросил в окно револьвер и дубинку.

Стена снега становилась все плотнее, и падал он все быстрее. Курц любил зиму в Буффало. Она ему всегда нравилась. Но нынешняя зима обещала стать особенно суровой.