Присев на корточки, Курц осторожно приблизился к телу Дока, держась ниже уровня окна и не обращая внимания на кровь, испачкавшую его брюки и ботинки. Навесной замок на двери кладовки был на месте.

Держа под прицелом входную дверь, Курц ощупал старую кожаную куртку и окровавленные брюки Дока.

Ключей не было. Док держал ключ от кладовки на большой связке вместе с другими ключами от ворот и дверей цеха, а теперь связка исчезла.

Курц пробрался к столу и проверил все ящики и даже невысокую тумбочку, но ключей не было и там.

Курц подумал о том, чтобы сбить навесной замок пулей, но пока он взвешивал за и против, снаружи послышались шаги. Один человек. Бегущий.

Проклятие! Протянув руку, Курц погасил настольную лампу – единственный источник освещения в кабине. Его глаза быстро привыкли к темноте, и вскоре дверной проем и окна превратились в светлые прямоугольники. Снаружи снова воцарилась полная тишина.

Схватив Дока за ворот куртки, Курц протащил его по залитому кровью полу. Старик показался ему очень легким, и у него мелькнула рассеянная мысль, не следствие ли это потери крови.

«Ты уж меня прости, Док», – подумал Док, приподнимая своего давнишнего приятеля на колени. Обхватив труп левой рукой за пояс, он подтолкнул его к распахнутой двери, а сам осторожно выглянул из кабины, прижимаясь к косяку.

Первая пуля снова ударила Дока в грудь. Вторая срикошетировала, попав старику в череп чуть выше линии волос.

Отпустив труп, Курц вскинул револьвер и быстро выстрелил три раза на вспышки, сверкнувшие у станка футах в пятидесяти. Завыли пули, отскочившие от стали. Курц бросился на пол, и тут же четыре выстрела выбили окно справа от него и расщепили открытую створку двери.

«Огонь ведется из одного оружия, – мысленно отметил Курц. – Скорее всего, из девятимиллиметрового полуавтоматического пистолета».

Он понимал, что из этого вовсе не следует, что в заброшенном цеху только один стрелок. О таком счастье нечего было и мечтать.

Еще три выстрела, один за другим. Одна пуля влетела в открытую дверь, отразилась от стального потолка, высекла искры из пола и двух стен и в конце концов завязла в деревянной крышке стола.

Две секунды тишины: стрелок вставлял новую обойму. Курц воспользовался передышкой, чтобы перезарядить три патрона. Стреляные гильзы откатились в лужу черной крови и замерли, увязнув в липкой жидкости.

Еще пять выстрелов со стороны станка, почти непрерывно друг за другом.

Грохот девятимиллиметровых патронов раскатился по пустому цеху гулким эхом. Одна пуля, срикошетировав, попала в обращенное к потолку лицо Дока, издав шлепок, какой производит удар молотка по дыне. Другая вырвала клок шерсти из пальто Курца.

«Я выбрал отвратительное место», – подумал он. Выстрелы по-прежнему раздавались со стороны горы ферм и разобранного оборудования справа от центра управления. Вполне возможно – даже вероятно, – второй и третий стрелки затаились где-то слева, словно охотники на уток, караулящие вспугнутую дичь. Но у Курца не было выбора.

Выскочив в дверь, Курц выпустил все пять пуль в темноту справа от кабины. Неизвестный стрелок ответил – еще четыре выстрела, последняя пуля разорвала воздух в том месте, где Курц находился какое-то мгновение назад.

Курц побежал по трапу в противоположную сторону, на бегу вытряхнув из барабана револьвера стреляные гильзы и попытавшись перезарядить его. Выронив патрон, он сунул руку в карман, лихорадочно нащупывая новый. Все пять на месте. Не сбавляя скорости, Курц захлопнул барабан.

У него за спиной загрохотали шаги. Стрелок выскочил из укрытия и бежал под кабиной центра управления, стреляя на бегу. По трапам скользнул луч фонарика. Неужели стрелок только один?

«Не могу поверить, что мне так повезло!»

Курц понимал, что не успеет добежать футов сто с лишним до стены.

Но даже если ему это и удастся, не получив пулю, он станет прекрасной мишенью, когда будет спускаться вниз по лестнице.

Но Курц и не собирался бежать до стены. Схватив левой рукой стальной трос, он правой стиснул крепче револьвер и, перемахнув через поручни, полетел вниз.

До пола цеха было не меньше тридцати футов – достаточно, чтобы переломать все кости. Но Курц спрыгнул с трапа как раз на груду шлака высотой футов пятнадцать. Он упал на противоположный от стрелка склон, больно ударившись об острые камни, и скатился вниз. Благодаря крутому скату он смог загасить скорость падения, не свернув себе шею.

Докатившись до пола, Курц успел вскочить и побежать до того, как его противник обогнул груду.

За его спиной прогремели два выстрела, но Курц уже бежал что есть силы к следующей куче. Остановившись, он припал на колено, удерживая короткоствольный револьвер левой рукой, стиснувшей запястье правой руки.

Стрелок не появлялся.

Курц широко раскрыл рот, пытаясь отдышаться, и прислушался.

Сзади и справа от него зашуршал осыпающийся шлак. Или сам стрелок, или его сообщник пытаются зайти сбоку, взобравшись на груду шлака или обогнув ее.

Переложив револьвер в левую руку, Курц перекатился вправо и стал зарываться в шлак, разбрасывая во все стороны маленькие гладкие камешки. Опустив голову в углубление, Курц оказался до самых глаз завален шлаком. Когда камешки перестали осыпаться, Курц переложил револьвер в правую руку, не вынимая ее из шлака.

Он понимал, что эту маскировку нужно считать условной и на нее можно полагаться только в условиях очень тусклого освещения. Но в цехе действительно было очень темно. Курц направил револьвер в ту сторону, откуда первоначально донесся шорох, и стал ждать.

Опять шум осыпающихся камней. Света было достаточно, чтобы Курц смог разглядеть силуэт руки с пистолетом, появившейся из-за кучи шлака в двадцати футах от него.

Курц ждал.

На мгновение показались голова и плечи – и тотчас скрылись.

Курц ждал.

Свет у Курца за спиной был ярче, чем впереди. Значит, его противнику лучше видны силуэты на полу или в грудах шлака. Курцу оставалось только ждать, уповая на то, что он хорошо зарылся и его тело не выступает над россыпью камешков.

Противник двигался очень быстро. Обогнув кучу, он соскользнул на пол, уверенно держа в руке оружие. Его торс казался неестественно громоздким, что намекало на наличие бронежилета.

Понимая, что малейшее движение вызовет ответный огонь, но также сознавая, что он или переместит свой револьвер, или промахнется и через считаные мгновения распрощается с жизнью, Курц чуть повел короткое дуло влево.

Покатились камешки.

Неизвестный резко обернулся и трижды выстрелил. Одна пуля ударила в шлак в футе от правой руки Курца, обдав его лицо каменными брызгами.

Другая впилась в груду между его правой рукой и телом. Третья пощекотала ему левое ухо.

Курц выстрелил два раза, целясь своему противнику в пах и левую ногу.

Неизвестный упал.

Вскочив, Курц побежал к нему, стряхивая с себя камни. Поскользнувшись на вызванном этим движением оползне, он едва не упал, но все же успел добежать до стонущего стрелка как раз тогда, когда тот начал снова поднимать пистолет.

Ударом ноги Курц выбил 9-миллиметровый «Глок» из правой руки детектива Хэтэуэя, и пистолет с грохотом покатился по холодному бетону. Полицейский принялся лихорадочно шарить у себя за пазухой левой рукой, и Курц едва не прикончил его выстрелом в голову, но потом сообразил, что Хэтэуэй протягивает кожаный бумажник с полицейским значком так, чтобы металл блеснул в тусклом свете. «Щит», как называют его полицейские.

Застонав, Хэтэуэй стиснул левую ногу свободной рукой. Даже в темноте Курц разглядел кровь, вытекающую из раны пульсирующим фонтанчиком.

«Должно быть, зацепил бедренную артерию», – подумал он. Если бы артерия была перебита, Хэтэуэй был бы уже мертв.

– Жгут… мой ремень… сделай жгут, – простонал полицейский.

Не выпуская револьвер, Курц наступил Хэтэуэю на грудь, почти лишив его возможности дышать. Черное дуло было в футе от лица детектива.

– Заткнись! – прошипел Курц.

Оглянувшись, он прислушался.

Тишина. Ничего, кроме учащенного дыхания двоих мужчин.

– Жгут… – снова простонал детектив Хэтэуэй, поднимая свой золотой щит, словно талисман.

На нем был прочный кевларовый бронежилет армейского образца, усиленный фарфоровыми пластинами. Такой остановил бы пулю из винтовки М-16, не говоря уж про револьвер 38-го калибра Курца. Но пуля попала полицейскому в ногу приблизительно на четыре дюйма ниже конца жилета.

– Курц… ты не сможешь… убить полицейского, – задыхаясь, выдавил из себя Хэтэуэй. – Даже у тебя… хватит на это мозгов… мать твою. Перевяжи мне… ногу.

– Хорошо, – сказал Курц, сильнее надавив ногой на грудь полицейского, но все-таки не так, чтобы его задушить. – Только скажи мне, что ты один.

– Жгут… – простонал Хэтэуэй и тотчас же ахнул, так как Курц еще крепче вдавил каблук ему в грудь. – Да, мать твою… да… один, мать твою… Дай мне перевязать ногу. Я же сдохну от потери крови, мать твою, козел ты долбаный!

Курц кивнул, признавая справедливость его слов.

– Я перевяжу тебе ногу. Как только ты мне расскажешь, почему это сделал. На кого ты работаешь и как ты узнал, что я буду здесь?

Хэтэуэй покачал головой.

– В участке знают… что я отправился сюда. Через пять минут… здесь будет… полно полицейских. Дай мне свой ремень.

Дрожащей рукой он поднял выше полицейский значок.

Курц понял, что ничего не добьется от раненого. Убрав ногу с груди Хэтэуэя, он отступил в сторону, наведя револьвер полицейскому в голову.

У Хэтэуэя отвалилась челюсть. Дыхание стало хриплым, неровным. Он снова поднял перед собой значок, вцепившись в него обеими руками, – так держат распятие, отгоняя вампиров. Хэтэуэй задыхался, но его голос отчетливо прозвучал в тишине пустого цеха – как и звук взведенного курка револьвера Курца.

– Курц… мать твою… полицейского нельзя убивать!

– Я уже долго думал на эту тему, – сказал Курц.

Как выяснилось, золотой щит все же не смог защитить Хэтэуэя.