Даже с расстояния в пятьдесят метров единственная фара локомотива ослепила Курца. Поезд обогнул холм и ехал прямо на него. Вагоны светились зеленовато-белым светом в окулярах очков ночного видения.

Курц сдвинул очки вниз, и они повисли на ремешке у него на шее. Он взобрался по склону холма метров на пятнадцать и спрятался в густом кустарнике. Передернув затвор, чтобы дослать патрон в патронник «Браунинга», Курц поставил локоть на колено и навел пистолет на стремительно приближающийся поезд. Потом взялся за очки левой рукой и снова натянул их на глаза, стараясь не глядеть на фару локомотива.

Миниатюрный поезд, когда-то катавший посетителей парка отдыха, проехал мимо него. Курца обдало дымным выхлопом жужжащего, как газонокосилка, двухтактного двигателя. Стуча колесами и покачиваясь, поезд двигался дальше, огибая холм и уходя к перелеску на юге.

– Иисусе, – прошептал Курц.

В кабине локомотива не было машиниста. Вообще никого не было. А вот в трех миниатюрных открытых вагончиках, стилизованных под пассажирские, были. В каждом вагончике могли бы с удобством разместиться два ребенка. Или один взрослый, уже без удобств, сидя на низкой скамеечке и задрав колени к подбородку. Но они были забиты трупами. Четверо мужчин, две женщины и два ребенка, всего – восемь мертвецов, автоматически сосчитал Курц.

– Иисусе, – снова прошептал он. С другой стороны холма доносился звук едущего поезда. Лишенные листьев деревья не сильно поглощали его. Поезд вернулся к обгорелым остаткам особняка и снова поехал в сторону Курца. Видимо, кто-то перевел стрелку, чтобы поезд ездил по кругу, и зафиксировал ручку газа в открытом положении.

И никакого тебе «мертвецкого рычага», стоп-крана, подумал Курц, с трудом удержавшись от нервного смеха.

Он перешел через рельсы и начал спускаться с холма в сторону освещенной аллеи парка, держа пистолет у бедра и стараясь не наступать на ветки и кучи листьев. Однако вскоре Курц понял, что все звуки, которые могли бы произвести его ноги, теряются на фоне карнавальной музыки, играющей в парке. Чем ближе он подходил, тем громче она звучала. Сейчас из динамиков доносилась мелодия «Попа-проныры», в переложении для электрооргана.

Картина, открывшаяся Курцу на центральной дорожке парка, была столь сюрреалистической, особенно через очки ночного видения, что он их снял. В свете фонарей и луны окружающая обстановка изменилась не слишком сильно.

Где-то неподалеку тарахтел генератор. Ржавое поломанное колесо обозрения со скрипом крутилось, то останавливаясь, то трогаясь снова. На ободе горел с десяток фонарей – вместо сотни, которая была на нем, когда «Девятое облако» работало. Но и этих ламп хватало, чтобы осветить полдесятка трупов взрослых людей, усаженных на скамейки в четырех оставшихся кабинках. Два из них свалились вперед, перекинувшись через защитное ограждение.

Неторопливо вращалась карусель. Музыка доносилась именно оттуда, из стоящей посреди скрипящего и скрежещущего барабана переносной магнитолы. Сломанные лошади, зебры и обезглавленные львы не прыгали вверх-вниз, но на пяти из них были всадники. Мертвая женщина с пулевым отверстием на посиневшем лбу, упавшая вперед и лежащая на вертикальном шесте, торчащем из спины золотистой белогривой лошади, труп мужчины с тремя отверстиями от пуль, чернеющими на его футболке «Эдди Изард», распростертый на фигуре льва с отломанной нижней челюстью. Маленькая девочка, не старше пяти лет, со снесенным затылком, по бокам от которого болтались косички, привалившаяся к изломанной шее жирафа.

Карусель все кружилась и кружилась, под звуки музыки и шелест ветвей.

Курц попытался переходить с места на место, не выходя на освещенные участки и держа покрывшийся холодным потом палец на спусковом крючке пистолета. Он почувствовал запах попкорна. Попкорна и чего-то вязкого. То ли свежей крови, то ли сахарной ваты. Когда поезд снова проехал поблизости, ветер донес до него запах выхлопа двухтактного мотора.

Павильон с автомобильчиками остался таким же поломанным и залитым водой. Опавшие листья шелестели по резиновому покрытию пола. Единственный горевший прожектор освещал одну из стоящих в нем машинок, в которой сидели мужчина и женщина. Они умерли уже давно, судя по ввалившимся глазам и обвисшим губам, обнажившим зубы. Рука мужского трупа лежала на плече женского, хрупкие костлявые пальцы сжимали усохшую грудь женщины через обрывки того, что когда-то было розовым свитером.

– Святый боже, – прошептал Курц одними губами. Он обхватил «Браунинг» обеими руками и навел пистолет в сторону пологого подъема, где недавно они с Риджби едва не занялись любовью. В поломанной металлической будке кассы комнаты смеха, рядом с ее разломанным фасадом – там, где валялась большая вывеска с клоуном, сидел еще один мужской труп. Его лицо было размалевано под клоуна, и на нем виднелся большой резиновый нос. Поперек белой рубашки шел ровный ряд окровавленных отверстий.

Курц медленно двинулся к хижине, которую они с Риджби уже осматривали. Судя по всему, эта свежая постройка была эпицентром царящего в парке безумия. Позади нее тарахтел бензиновый генератор, от которого шло питание на лампы и моторы колеса обозрения и карусели.

Курц медленно переходил от дерева к дереву, выставив перед собой пистолет. Он старался дышать ртом, как можно тише, и прислушивался. Когда он вошел на крыльцо маленькой хижины, доски под его ногами слегка скрипнули. Курц подошел к двери сбоку и заглянул внутрь. Там горел фонарь. На кровати в углу лежало тело. Курц снял очки ночного видения, чтобы не перекрывать себе периферийное зрение. Его губы пересохли.

Поднялся ветер. Он понес листья поперек главной дорожки парка и зашумел голыми ветвями деревьев. Магнитола, стоящая посреди карусели, продолжала выдавать однообразные аккорды. Колесо обозрения скрипело и скрежетало. Вдалеке тарахтел поезд. Все это помешало Курцу услышать, как мертвый клоун, сидевший в билетной кассе, поднялся и вышел наружу.

Внутри хижины горел фонарь. Курц сосредоточил внимание на лежащей фигуре, ожидая, что кто-нибудь войдет внутрь или начнет обходить хижину снаружи, поэтому не услышал, как клоун в окровавленной белой рубашке тихонько подошел к краю помещения комнаты смеха, оказавшись в двадцати метрах позади него.

Инстинкты хорошо послужили Курцу за одиннадцать с лишним лет в душевых, коридорах и площадках для прогулок Аттики, но они подвели его сейчас, в этом странном месте. Клоун поднял «Беретту» калибра 9 миллиметров с глушителем и три раза выстрелил с расстояния меньше пятнадцати метров. Все три пули попали в Курца, две – между лопаток, третья – чуть ниже шеи.

Курц упал ничком, жестко ударившись и выронив пистолет, который покатился по деревянному полу хижины.

Скрывавшийся под личиной мертвого клоуна Проныра медленно и осторожно подошел к Курцу, не опуская и не отводя в сторону свою «Беретту». Он не моргал, но его улыбка была такой широкой, что крупные и желтые, как у лошади, зубы светились на фоне белого матового макияжа.

Он поднялся на порог и остановился в дверном проеме, прицелившись Курцу в затылок.

Курц лежал, подогнув одну руку под себя и выбросив другую в сторону. Его пистолет валялся на полу в двух метрах от него. На спине бушлата виднелись три дырки, наглядно демонстрируя, что все три выстрела попали в цель. Из-под головы начинала расплываться лужица крови.

Проныра опустил пистолет и засмеялся.

– Я оставил последнюю кабинку на колесе обозрения для тебя, Курц, ты…

Курц перекатился на спину и поднял огромный строительный пистолет. Раздался громкий хлопок, и пятидюймовый гвоздь впился в живот Проныре, отбросив того к дверному косяку. Но Проныра не выпустил из рук «Беретту» и начал поднимать пистолет.

Оглушенный ударами пуль, Курц скорее инстинктивно, чем осознанно бросился на Проныру и толкнул его плечом сквозь дверной проем, сбросив с крыльца. Он схватил Проныру за правое запястье свободной от оружия левой рукой. Они скатились с крыльца и упали на засыпанную листьями траву. Прокатившись дальше, они уперлись в разбросанные доски, когда-то бывшие частью фасада развалившейся комнаты смеха.

– Будь ты проклят, будь ты проклят, – рычал Проныра, размахивая левой рукой и пытаясь укусить Курца за правое запястье. Одновременно он старался освободить свою руку, державшую «Беретту».

Курц с размаху ударил стволом тяжелого строительного пистолета по лицу клоуна. Резиновый нос отлетел в сторону, по белому макияжу потекла кровь. «Беретта» выстрелила дважды. Вторая пуля пролетела рядом с ухом Курца и пробила дырку в воротнике бушлата.

Проныра был очень силен, но Курц весил больше и после всех проделанных ими кувырков ухитрился оказаться сверху. Они лежали на фасаде комнаты смеха, поверх нарисованного на нем клоунского лица. Он ударил кричащего человека тяжелой рукояткой строительного пистолета по лицу и снова попытался выбить из его руки «Беретту». Даже с торчащим из живота пятидюймовым анодированным гвоздем Проныра не сдавался и не отпускал пистолет. Он взмахнул левой рукой и схватился ею за запястье правой, пытаясь навести дуло пистолета вверх, в лицо Курцу.

Но Курц уже стоял на коленях, оседлав человека в окровавленной рубашке. Он прижал дуло огромного желтого строительного пистолета к правому запястью Проныры и выстрелил. Дважды.

Гвозди пробили руку между локтевой и лучевой костью и вонзились в доску под ней. Проныра оглушительно завизжал.

Курц встал и наподдал по «Беретте» с глушителем, отшвырнув ее в сторону леса.

Проныра, лежа поверх огромного клоунского лица, корчился и пытался ударить его ногой. Курц наступил ботинком на беспорядочно болтающуюся левую руку, прицелился и пригвоздил к доскам и ее.

Проныра с воплем рванул руку и высвободил ее. На черный жилет Курца полетели брызги крови.

Курц снова наступил на руку и выстрелил три раза, пробив ладонь и запястье Проныры.

Пошатываясь и задыхаясь, едва в сознании после ударов пуль в кевларовый бронежилет, Курц стоял в шаге от обезумевшего человека.

– Лежи спокойно, будь ты проклят.

Проныра попытался ударить ногами вверх, целясь Курцу в колено. Потом его ботинки со стуком упали на гнилые доски.

Курц покачал головой и приставил широкое дуло строительного пистолета к промежности Проныры.

– Лежи спокойно, ты, чокнутый ублюдок, – сказал он.

Проныра орал, смеялся и корчился, пытаясь отодрать руки от досок.

Курц выстрелил дважды, пригвоздив к доскам его мошонку.

Проныра перестал корчиться. Его красный размалеванный рот широко открылся, обнажив желтые зубы, расширенные глаза побелели. Он смотрел прямо на Курца. Большая часть белого грима стерлась, обнажив изуродованное ожогами лицо Шона Майкла О’Тула. Шрамы оплетали его, как белые веревки, доходя до волос.

– Я… хочу… знать… – задыхаясь, проговорил Курц. – Ты… застрелил… Пег… О’Тул? Ты участвовал в этом?

Проныра держал рот открытым, не издавая ни звука, прибитый гвоздями к доскам. Казалось, все его усилия уходят на то, чтобы дышать.

– Кто отдавал тебе приказы? – спросил Курц. – Я знаю, что это не майор.

Рот Проныры открывался и закрывался, как у рыбы. Он пытался что-то сказать.

Курц наклонился к нему, вслушиваясь.

– Я… кое… что… понял… – сказал Проныра, задыхаясь, еле слышным, но абсолютно спокойным голосом. На карусели закончила играть песенка «Фермер из Делла» и началась другая, «Три слепые мышки».

Курц слушал, наклонившись. На белое лицо Проныры капали кровь и пот Курца, текущие с ободранного подбородка и шеи.

– Всегда… целься… в голову… – договорил Проныра и начал вопить и хохотать. Звуки шли из его открытого рта, подобно поднимающемуся из ада черному зловонию. Безостановочно. Проныра вопил и истерически хохотал, его голос эхом отражался от склона холма и стен комнаты смеха.

Курц вдруг осознал, как сильно он устал.

– Ага. Ты прав, – мягко произнес он, снова наклонившись вперед. Наставив широкое дуло строительного пистолета на темную орущую пасть, из которой исходил фонтан воплей, смеха и зловония, Курц трижды выстрелил.