– Итак, почему ты решил встретиться со мной здесь? – спросила офицер полиции Риджби Кинг.

– Здесь хорошо кормят, – ответил Курц, глядя на часы. Было уже почти десять утра.

Они сидели за столиком в ресторанном отделении. Длинный прилавок и ряд столиков стояли посреди крытого Бродвей-Маркет. Крытые рынки были традицией Буффало и, как всякая американская традиция, знавали и лучшие дни, чем сегодняшний. Когда-то это был процветающий рынок, торговавший свежим мясом, фруктами, цветами и чочке[56]. Окружающие кварталы были населены эмигрантами из Германии и Польши. Сейчас вокруг него сжималось кольцо негритянских гетто, и рынок оживал только к Пасхе, когда польские семьи, жившие в Чиктоваге и других пригородах, приходили сюда, чтобы купить пасхальный окорок. Сегодня половина рынка пустовала, а другая была слегка населена торговцами, предлагавшими маски и другой товар к Хеллоуину. Между прилавками ходили несколько чернокожих женщин, водя за руку своих ярко наряженных детишек.

Курц и Риджби сидели у стойки. Кроме них и персонала в ресторане никого не было. Официантки расхаживали во фланелевых пижамах. Видимо, очередная рекламная акция. У одной даже спальный чепчик на голове. Судя по всему, эти наряды их не радовали, и Курц не осуждал их за это.

Они пили кофе. Курц заказал пончик, но жевал его без особого энтузиазма. Маленькие дети, одетые в костюмы из «Человека-паука» и «Звездных войн», ходившие по аптеке, поглядывали на него со смесью страха и удивления, после второго взгляда прижимаясь к маминой юбке. Курц снова надел очки Рэя Чарльза, однако лиловые синяки, за ночь поменявшие цвет на оранжевый, расползлись и были видны даже из-под очков. На голове у него была надета черная бейсболка, скрывавшая большую часть повязки на ране.

– Ты помнишь, как мы ходили сюда в детстве? – спросил Курц, потягивая кофе и наблюдая за немногочисленными прохожими. Мамы ходят как замороженные, дети, наоборот, гиперактивны.

– Я помню, как ребенком воровала здесь, – отозвалась Риджби. – Старые женщины что-то кричали мне по-польски.

Курц кивнул. Другие дети, из числа живших в приюте отца Бейкера, приходили сюда, чтобы что-нибудь схватить и убежать. Сам он никогда такого не делал.

– Джо, – сказала Риджби, поставив чашку с кофе. – Ты попросил меня встретиться не для того, чтобы вспомнить прошлое. Тебе есть о чем со мной поговорить?

– Мне нужно оправдание, чтобы попить кофейку со старым другом?

Риджби фыркнула.

– Старые друзья, оправдание… Что ты знаешь насчет другого бывшего заключенного, Крупнокалиберного Редхока?

– Немного, – ответил Курц, пожав плечами. – Действительно, в Аттике был парень с таким идиотским именем, но меня ничто с ним не связывает.

– Судя по всему, его что-то с тобой связывает. И он что-то хотел сделать по этому поводу, – сказала Риджби.

Курц отхлебнул кофе.

– Ходят слухи, что этот индеец охотится за тобой и в каждом баре рассказывает, что ему надо за что-то с тобой рассчитаться. Что-нибудь знаешь об этом, Джо?

– Нет.

Риджби наклонилась к нему поближе.

– Мы тоже охотимся за ним. Возможно, его счеты имеют какое-то отношение к стрельбе в гараже. Как ты считаешь, следует ли нам допросить его?

– Естественно, – ответил Курц. – Но тот индеец, которого я знал в Аттике, не похож на любителя пистолетов двадцать второго калибра. Хотя это и не повод отказываться от беседы с ним.

Риджби снова села прямо.

– Зачем ты пригласил меня сюда, Джо?

– Я вспомнил кое-какие эпизоды перестрелки.

Риджби скептически посмотрела на него.

– Там было два человека, – продолжил Курц.

Она сложила руки на груди. Сегодня на ней была голубая рубашка «оксфорд» и мягкая куртка верблюжьего цвета в паре с обычными джинсами. Пистолет, как обычно, лежал в кобуре справа, скрытый курткой.

– Два человека, – наконец сказала она. – Ты разглядел их лица?

– Нет. Только силуэты. В темноте-то, за двенадцать метров? Первый парень начал стрельбу. Потом я подстрелил его и поволок О’Тул в сторону. В этот момент второй подобрал пистолет двадцать второго калибра и выстрелил.

– Почему ты думаешь, что это двадцать второй?

Курц нахмурился.

– Мне хирург об этом сказал. Именно такую пулю они вытащили из мозгов у О’Тул. Другую сняли с моего черепа. Зачем ты об этом спрашиваешь, Риджби?

– Ты же был слишком далеко, чтобы определить марку пистолета.

– Конечно. Ты вообще меня слушаешь? Кроме того, я запомнил глухой звук выстрелов.

– Глушитель?

– Нет. Но звук мягче, чем должен быть у двадцать второго в замкнутом пространстве. Возможно, из патронов вынули часть порохового заряда. Начальная скорость меняется не слишком сильно, но звук намного тише.

– Откуда такие сведения? – спросила Риджби.

– Из израильского «Моссада», – сказал Курц. – Когда они послали убийц, чтобы отомстить за резню в Мюнхене, они использовали пистолеты двадцать второго калибра с уменьшенным пороховым зарядом.

– Ты теперь эксперт по наемным убийцам, работающим на «Моссад», Джо?

– Нет, – ответил Курц, отодвигая в сторону оставшиеся полпончика. – Я это в каком-то кино видел.

– В каком-то кино, – повторила Риджби. – Хорошо. Расскажи мне про этих двух людей.

– Я уже сказал. Никаких деталей. Силуэты. Парень, которого я подстрелил, был ростом пониже, чем второй, который подобрал пистолет и подстрелил меня.

– Ты уверен, что подстрелил одного из них?

– Ага.

– Мы не нашли на полу крови, кроме твоей и О’Тул.

Курц пожал плечами.

– Могу лишь предположить, что второй стрелок затащил раненого на заднее сиденье и уехал сразу же, как только снял меня.

– Значит, они вели огонь, прикрываясь своей машиной?

– Откуда, черт меня дери, я могу знать? Может, ты это знаешь?

Риджби наклонилась к нему поближе, поставив правый локоть на стойку.

– Я, черт подери, знаю только то, что никогда не стала бы и пытаться застрелить двух человек из пистолета двадцать второго калибра с двенадцати метров и в темноте.

– Еще бы. Но я не думаю, что они планировали стрелять с такого расстояния. Им пришлось поторопиться. Они бы стояли и ждали, когда О’Тул подойдет к своей машине. И выстрелили бы в упор, с пары метров.

– Значит, ты уверен, что они охотились на офицера, а не на тебя? – спросила Риджби, подняв свои потрясающие темные брови. – Ты многое вспомнил, Джо.

В ответ Курц только вздохнул.

– Моя машина стояла справа, далеко от пандуса. А стрелявшие стояли у самого пандуса, там же, где машина О’Тул.

– Откуда ты это знаешь?

– Она пошла в том направлении, – пояснил Курц. – Мы оба видели это, когда просматривали запись.

После этого он героически откусил от пончика еще кусочек.

– Почему два человека, но стреляет только один? – прошипела Риджби. До сих пор они шептались, но уже достаточно громко для того, чтобы официантка в красной пижаме в горошек обратила на них внимание.

– С какого хрена мне это знать? – спросил Курц в полный голос.

Риджби положила поверх счета пять долларов, расплатившись за две чашки кофе и пончик.

– Ты вспомнил что-нибудь еще?

– Нет. Я, конечно, хорошо помню то, что увидел на записи. Как я пытался утащить О’Тул к двери, или по крайней мере за колонну, и как в меня попали.

Риджби внимательно посмотрела ему в глаза.

– Рассказы насчет спасения офицера О’Тул с риском для своей жизни, меня не впечатляют. Я слишком хорошо знаю Джо Курца. Ты всегда был живым примером теории естественного отбора в человеческом обществе.

Курц понимал, о чем она говорит. Его пьяница-учитель, Пруно, за долгие годы в Аттике переслал ему немало книг. В списке за шестой год значился и Эдвард Вильсон. Но он сделал вид, что не понял ее замечания.

– Я нес О’Тул на спине потому, что у нее массивное тело. В качестве щита. На таком расстоянии пуля двадцать второго калибра не прошла бы навылет, – сказал он, состроив максимально безразличное выражение лица.

– Так и случилось, – отозвалась Риджби. – Позвони, если еще что вспомнишь, Джо.

Она встала и пошла к юго-западному выходу из рынка.

Курц ехал в своем «Пинто» обратно в офис на Чипьюа, когда в его кармане зазвонил телефон.

– Все сделано, – сказала Анжелина Фарино Феррара.

– Благодарю, – откликнулся Курц.

– В гробу я видела твои благодарности, – сказала женщина-дон. – Ты мне задолжал, Курц.

– Нет. Давай подумаем об этом, когда я верну тебе аванс, и ты с умом распорядишься сэкономленными пятнадцатью тысячами. Иди и купи новую подвеску для своего «Бокстера».

– Я его весной продала, – сообщила Анжелина. – Он слишком медленный, – добавила она и отключилась.

В офисе пахло кофе и табаком. Курц так и не привык к последнему и чувствовал себя слишком паршиво, чтобы насладиться первым.

Все тайны компьютера Маргарет О’Тул были раскрыты. Защищенные паролем файлы, касавшиеся тридцати девяти поднадзорных, с которыми она работала, отдельные заметки – все, кроме электронной почты, также защищенной паролем. Большинство полученной информации оказалось откровенным хламом. Очевидно, О’Тул не хранила в служебном компьютере информацию личного характера. Только рабочую.

Файлы, относящиеся к досрочно освобожденным, включая Курца, содержали обычный набор – кучу неприятных фактов и ерунды, которую поднадзорные городили, приходя на регулярные встречи с ней. Из тридцати девяти человек двадцать один были помечены как «активные», то есть обязанные приходить раз в неделю, в две или раз в месяц. Ни одна из последних записей не начиналась словами типа «Поднадзорный такой-то угрожал убить меня…».

Информация была банальной до одурения. Все эти парни представляли собой обычных неудачников, многие из них имели вредные привычки, некоторые – не одну. Ни о ком из них, несмотря на холодный, профессиональный тон умозаключений офицера О’Тул, нельзя было сказать, что он хоть как-то пытается покончить со своим уголовным прошлым.

А еще ни о ком нельзя было сказать, что у него есть повод убить надзирающего за ним офицера. Надо заметить, что у О’Тул были поднадзорные исключительно мужского пола. Возможно, она просто не любила поднадзорных-женщин, подумал Курц.

Он вздохнул и потер подбородок, отозвавшийся скрежетом щетины. Сегодня утром он снова попытался побриться, медленно, балансируя на грани боли и дурноты. Потом решил, что щетина будет сливаться с оранжево-лиловой маской и слегка замаскирует ее. Кроме того, от самой процедуры бритья голова болела сильнее.

Повидавшись с ним утром, Арлин ушла из офиса. По пятницам она, как всегда, встречалась со своей невесткой Гейл, чтобы попить кофейку и поговорить. Чаще всего темой разговора была Рэйчел, дочь Саманты, которая теперь жила у Гейл. Так что сейчас офис остался в полном распоряжении Курца. Он ходил взад-вперед. От стоящих в задней комнате серверов шел шум и тепло. Из окон веяло прохладой. Вчерашний день был погожим и солнечным, сегодня же накрапывал дождь. По мокрому асфальту Чипьюа шуршали шины редких в это время суток машин.

Курц еще раз просмотрел пять листов бумаги, на которых были перечислены все тридцать девять поднадзорных. Краткие, емкие характеристики. «Похоже, я тоже могу оказаться в числе подозреваемых. Привычка профессионального следователя», – подумал он. В голову не приходило ничего нового. Даже если урезать список до двадцати одного «активного» поднадзорного, людей, с которыми она регулярно встречалась, хотя к этому не было никаких причин, нельзя было сказать, что хоть у одного из них был реальный повод стрелять в нее. С тем же успехом это мог сделать один из сотен и тысяч людей, с которыми она работала раньше. Если ходить от одного к другому, все равно на это уйдет пара недель.

Но что-то грызло Курца, не давая покоя его залитому кровью мозгу. Одно из имен…

Он снова пролистал список. Вот он. На третьей странице. Ясеин Гоба. Двадцать шесть лет, эмигрант из Йемена, уже получил американское гражданство. Живет в той части Лакаванны, которую называют «за Мостом». На юге от первого построенного в США цельнометаллического моста. Теперь это одно из самых неблагополучных мест в Америке. Гоба находился под наблюдением, отсидев полтора года по обвинению в вооруженном ограблении.

Курц попытался вспомнить, что ему сказала та нищенка, Туэла Дин. По слухам, «какой-то араб из Лакаванны грозился кого-то застрелить».

Очень тоненькая ниточка, подумал Курц. Даже громко сказано – «тоненькая». Практически невидимая.

Курц понимал, что, возьмись он сейчас искать этого йеменца, перед ним встанет очень серьезный вопрос. Самый серьезный для него в настоящее время. «Если все говорит о том, что кто-то охотился за Пег О’Тул, а не за мной, какого черта я этим занимаюсь вместо того, чтобы искать убийцу наркоторговцев? В конце концов, некий парень по имени Тома Гонзага пообещал убить Джо Курца через (Курц глянул на часы) семьдесят восемь часов, если означенный Курц не решит проблему с серийным убийцей, досаждающим этому гангстеру. Курц встретился с Тома впервые в жизни, но этого хватило, чтобы понять: этот человек отвечает за свои слова. Кроме того, Курцу было бы неплохо заработать сто тысяч долларов. Тогда какого черта я долбаюсь, пытаясь найти стрелявшего в меня, если наиболее вероятной целью была Пег О’Тул? Давай-ка, Джо, ищи этого убийцу торговцев героином».

Курц подошел к карте окрестностей Буффало размером четыре на пять футов, висевшей на северной стене офиса. Эту карту покупала еще Сэм, в их старый офис. Арлин притащила ее сюда, несмотря на возражения Курца, говорившего, что эта штуковина им на фиг не сдалась. Однако сегодня утром она уже пригодилась. Они с Арлин пометили красными кнопками места, где произошли убийства, перечисленные в документах, предоставленных Анжелиной Фарино Феррара и Тома Гонзагой. Четырнадцать мест, двадцать два человека пропавших, вероятно, убитых.

Точки покрывали практически всю карту. Три в Лакаванне, четыре – в негритянском гетто к востоку от Мэйна, четыре – собственно в Буффало. Остальные – в Тонавонде, Чиктоваге и пригородах, таких как Амхерст и Кенмор.

Курц прекрасно понимал, что будь на его месте любой другой следователь, пусть даже имевший в распоряжении все силы полицейской криминалистики, он не смог бы раскрыть эти убийства за три дня, если виновный не решит сдаться сам. На территории в сотни квадратных километров, при необходимости опроса сотен возможных свидетелей и подозреваемых и проверки сотен отпечатков пальцев… У Курца не было даже игрушечного детского набора для снятия отпечатков. А еще надо учесть, скольким убийцам – местным и государственного масштаба – выгодно строить козни развивающейся на западе штата Нью-Йорк наркоимперии клана Гонзага.

Если бы Курц всерьез решил составить список подозреваемых, первые пять строчек в нем заняла бы Анжелина Фарино Феррара. Уничтожение исторически сложившейся в этом районе монополии клана Гонзага на торговлю наркотиками было ей на руку. Она честолюбива. Боже мой, делом чести для нее в первую очередь стало убийство Эмилио Гонзаги. Что она и организовала прошлой зимой не без помощи Джо Курца. Ослабив тем самым хватку семьи Гонзага и укрепив пошатнувшиеся позиции семьи Фарино.

Вся чушь типа обращения друг к другу по именам («Анжелина», «Тома») имеет смысл только в том случае, если эта женщина прикидывается другом своему противнику, тем временем готовясь его уничтожить.

Но на карте стояли и пять синих кнопок. Дилеры и клиенты семьи Фарино, которые исчезли, оставив после себя лишь пятна крови.

А кто сказал, что их убили?

Анжелина Фарино Феррара. За первый год ее владычества семья достаточно хорошо вклинилась на рынок наркоторговли. Если бы пострадали только люди Гонзаги, это было бы слишком подозрительно. Что значит потеря немногих дилеров и клиентов по сравнению с доверием Тома Гонзаги? Может, их просто перебазировали в Майами или Атлантик-Сити. А тем временем люди миссис Фарино Феррара продолжают убивать дилеров Гонзаги.

Но Гонзага не верит Анжелине. В этом Курц уверен. Нужно быть последним идиотом, чтобы доверять женщине, собственноручно застрелившей своего первого мужа и хранившей пистолет, орудие этого преступления, в качестве памятного сувенира, сентиментальной штучки, как она его называла. Женщине, которая вышла замуж во второй раз за человека значительно старше себя только для того, чтобы лучше научиться стратегии и тактике воровского мира. Женщине, хладнокровно утопившей собственного единственного ребенка только из ненависти к его отцу, Эмилио Гонзаге.

Курц стоял у окна, глядя, как холодный дождь поливает Чипьюа-стрит. Вполне логично, что Гонзага дал ему на расследование убийств торговцев героином четыре дня. Если Курц не выполнит задание, у Гонзаги возникнет еще один повод убить его. Будто возможного участия Курца в убийстве его отца недостаточно. Если его убьют, Анжелина вряд ли что-нибудь выкинет. Она примет любые объяснения со стороны Тома и не станет злиться. На фоне таких грандиозных событий, как передел сфер влияния, жизнь какого-то Джо Курца покажется просто мелочью. Особенно если учесть, что движущей силой этих событий являются честолюбие и жажда мести. Альфа и омега спектра эмоций, присущих Анжелине Фарино Феррара.

Курц вымученно улыбнулся. У него нет особого выбора. Однако по крайней мере удалось нейтрализовать этого вольного стрелка, Крупнокалиберного Редхока. И записать разговор с Анжелиной по мобильному, когда они обсуждали детали убийства. Безусловно, запись ставит под удар и самого Джо Курца, причем его вина, с точки зрения закона, серьезнее, чем у женщины-дона. Да и, надо признать, они вели беседу столь осмотрительно, что можно считать эту запись абсолютно никчемной.

Его мысли вернулись к конверту с пятью тысячами долларов задатка. Он еще пригодится Курцу. Во вторник, после Хеллоуина, когда он будет сматываться из Буффало, штат Нью-Йорк. Навсегда. Перед тем как пересечь границу штата, он купит другой подержанный автомобиль. В очередной раз нарушив правила, установленные для досрочно освобожденных. Курц знал не слишком много людей за пределами штата, но главным из них в нынешних обстоятельствах был пластический хирург, живущий в Оклахома-Сити. Он помогал обрести новое лицо и документы таким людям, как Джо Курц, за наличные.

Однако Курцу требовалось немного больше наличных денег. Теоретически, если он попросит Арлин выкупить его долю в «Свадебных колоколах» и «Первой любви», то в течение минуты у него появится порядка пятидесяти тысяч долларов. Но он никогда этого не сделает. Арлин много лет ждала возможности открыть такое дело, хотя сама идея искать людей, бывших влюбленными в пору учебы в старших классах школы, пришла Курцу во время заключения в Аттике.

Впрочем, он всегда может раздобыть наличных.

Курц надел бейсболку, засунул за пояс револьвер и направился к своему «Пинто». Ему захотелось кое-кого повидать в Лакаванне.