На четвертый день марша, утром, Сетне и его солдаты достигли оазиса между холмами. На возвышенностях росли финиковые пальмы, мужские – на западе, женские – на востоке. Меж гранитных берегов бил источник.

– Мы в двух часах езды от пустыни драконов, – сказал Интар. – Дай своим людям напиться и без промедления наполни их бурдюки водой. Необходимо пройти через болота до наступления ночи.

Армия пробыла в оазисе не более получаса. Сидя под финиковой пальмой, неподвижный и безмолвный, Сетне пережил одно из величайших переживаний в своей жизни. Его душа была переполнена энергией и беспокойством. Он готов был рискнуть судьбой. Прежде чем крест Исиды достигнет своего апогея, все решится: люди Тутмоса будут уничтожены или отправятся на общую битву.

Пока он был погружен в свои мысли, чья-то рука опустилась ему на плечо. Сетне повернулся и увидел изборожденное морщинами лицо Хабака, который улыбался ему со смирением и отвагой.

– Хабак, – спросил он, – осмелились бы мы снова предстать перед Тутмосом, если бы прибыли слишком поздно, чтобы застать врага врасплох?

– Нет, – ответил сотник. – И ты правильно сделал, что свернул с маршрута, который был слишком долгим. Тутмос оценит твою решимость, даже если мы потерпим неудачу. – Он медленно покачал головой и добавил: – Война – это азартная игра со смертью. Никто не должен играть в нее, если отказывается от ставки. И твой сотник сегодня вечером, если понадобится, с радостью пожертвует жизнью.

– Похоже, ты не любишь жизнь, – пробормотал Сетне. – Сохраняешь спокойствие, когда смерть летит со своими дротиками и острыми клинками!

– Нет, я люблю жизнь, – возразил Хабак, – но такова уж моя природа – ничего не бояться, выступая рядом с любимым командиром.

Сетне взволнованно посмотрел на него. Хотя он мог быть жестким и даже по-звериному свирепым, убил так много людей, был свидетелем стольких пыток, предательств и грабежей, в глубине его существа жила нежность. Он не нуждался в обещании или клятве, чтобы разделить судьбу со своими товарищами; и он чувствовал, что симпатизирует этому старику.

– Не забудь, – сказал Хабак, – что скот и онагры должны идти впереди тебя…

Сетне улыбнулся.

– Я не слишком боюсь драконов, – сказал он, – или тигров… только людей, которые живут на воде. Интар рассказал, как принято считать у его народа. Его истории сильно преувеличены; они видят народ в племени, армию в фаланге. Я не верю, что в этих пустынях погибли многочисленные войска. Когда кочевники пересекают пески, их едва ли набирается больше сотни. Диким зверям чужда расчетливость; действующие наудачу тигры или драконы могут легко застать караван врасплох, но мне трудно поверить, что хоть одна из наших фаланг, если она проявит достаточную бдительность, не сможет пересечь эти леса, полные зверья.

Хабак слушал его с легким нетерпением.

– Я хорошо знаю племя Интара, – сказал он. – Это правда, что в их речи много преувеличений; слова увлекают их легче, чем наших египтян, поэтому их истории великолепны; у них есть крылья. Но такой человек, как Интар, знает, как сократить количество слов во время марша и приберечь свои прекрасные истории для поздних вечеров. Я не утверждаю, что опасность неодолима, но она не презренна; глаза Интара сказали мне об этом.

– Будь спокоен, Хабак. Я всегда умел предвидеть реальную опасность. Все будет сделано так, как если бы драконы и тигры могли уничтожить мою армию. Что касается людей Воды, их я по-настоящему опасаюсь. Болота делают их грозными; мы все можем погибнуть там. Это все равно, что бросить кости в темную ночь. Но кто выиграл бы битву, если бы не взял Хазарда в свой отряд? Кто бы вообще мог выступить и победить?

– Люди Вод позволили Доуду завершить путешествие, после того как приняли его по-дружески…

– Я этого не забыл, и мы поговорим об этом снова, когда увидим болота. Пора выступать, Хабак.

Солдаты вдоволь напились и наполнили свои бурдюки водой. Сетне приказал трубить в трубы. Он появился перед своей фалангой на холме, обсаженном скипидарными деревьями, и, окруженный командирами, объявил, что час сражений близок. Он произнес простую речь военного человека, полную угроз и обещаний.

– Я один с вождем песков, – закончил он, – знаем дорогу и ее ловушки. Горе тем, кто верит, что может сбежать. Воде, огню, зверям и людям не потребуется много времени, чтобы уничтожить их. Они никогда больше не увидят землю Египта, и тени их, не достигшие наших некрополей, будут вечно скитаться во тьме и страхе[24].

Эта речь произвела впечатление. Египтяне былых эпох, особенно не задумываясь о смерти, боялись ее как таковой. В подземном городе, некрополе, было едва ли больше ужасов, чем в черте города при свете солнца; бытие по-прежнему продолжалось, век за веком. А цари восемнадцатой династии оставались укрытыми в гробницах – от трусливых ли поступков, или от военной отваги.

Тутмос III больше, чем кто-либо другой, использовал прерогативы своей династии в деле суда над душами и телами подданных, а жрецы, все еще полные памяти о шоусах и подчиненные этому упрямому, мстительному и щедрому правителю, не предпринимали ничего революционного ради возвышения веры над царской властью, поэтому армия Тутмоса III была самой храброй из когда-либо выходивших из Египта.

Сетне позволил ужасу как следует разрастись в толпе, а затем продолжил:

– Я буду вести книгу наших действий. Никто не будет забыт. Те, чья смерть будет самой достойной, вернутся в Египет, чтобы пройти там великое бальзамирование. Те, кто выживет после жестоких военных действий, получат командные посты и значительную часть добычи. Но трусы станут добычей грязного зверья. Живые, они будут прибиты гвоздями к стволам деревьев; мертвые – шакалы и стервятники получат их трупы в качестве жертвоприношения.

Солдаты приветствовали своего молодого вождя протяжными криками; трубы возвестили о выступлении, и когда они вышли из оазиса, снова показались великая пустыня и огромное ужасное небо.

Армия маршировала до полудня; затем появились гранитные утесы, на которых рос ползучий кустарник. Небосвод там казался более суровым, чем на плоской равнине; красноватый свет блуждал между трещинами. Что-то фальшивое, словно извечная западня, делало тишину ужасающей.

Интар, шагавший впереди с вьючными животными, долго осматривал утесы. Затем подошел к Сетне:

– Нужно идти дальше, через ущелье, справа…

– Отправь быков первыми, – ответил Сетне. – Выбери наименее послушных. Железная фаланга последует за ними. Необходимо быстро обозначить первоначальную опасность.

И быки прошли, затем – бронированная фаланга, а затем и вся армия, и ничто перед ними не шевельнулось. Перед глазами Сетне расстилалась зловещая страна желтых пляжей, гниющих вод и жалкой растительности; цветом и запахом сплошь – ржавчина, плесень и разложение. Вместе с парами из озер струился приторный аромат; мокрые звери кишели на мысах, окидывая пространство неподвижным взглядом или с молчаливой яростью пожирая друг друга. Здесь можно было увидеть необычных птиц с огромными лапами цвета сырого мяса, которые то и дело садились на островки или взмывали, как стрелы, в небо, и безымянного зверя в виде ящерицы с чешуйчатыми крыльями, тяжело трепетавшими на уровне мангровых зарослей и тамарисков.

Армия двигалась быстрым маршем. Ей пришлось пересечь грязную дамбу; затем солдаты обогнули большие камни, на которых виднелись чуть заметные морды, вырезанные людьми, давным-давно умершими. Затем появились новые болота ярко-пепельного цвета. Быки взревели – колоссальные формы заколыхались между мангровыми зарослями; таинственный ужас передавался от человека к человеку и заставлял плоть трепетать.

Сетне вышел вперед, чтобы быть на острие атаки. Чудовища напали на быков; те с громким мычанием побежали. Были видны длинные тела, обвивающиеся вокруг бычьих торсов и голов. Бронированная фаланга не двинулась с места, зачарованная кровавым зрелищем. Интар подбодрил их, воздев клинок к небу. Это была минута, когда людьми овладевает паника. Сетне быстро оглядел сверкающих зверей длиной не менее тридцати локтей, с холодными глазами и пастями, кипящими пеной. Он насчитал только десять чудовищ.

«Необходимо убить драконов! – подумал он. – Иначе эти слабые сердца скует страх».

Он выхватил меч с острым лезвием, рассмотрел огромного быка, который отчаянно боролся, обвитый сверкающим зверем, и одним прыжком бросился вперед. Он рассек дракона посередине. Отрезанные части тела ужасно корчились и скручивались в кольца.

Сетне крикнул:

– Чего вы робеете, трусы?! Разве у каждого из вас нет хорошо закаленного меча?!

Интар уже подражал примеру командира. Ему удалось разрубить дракона, но лишь наполовину; удар огромного хвоста поверг его на землю. Нерешительность сковывала сердца воинов, пока вождь песков не встал и снова не схватился за свой клинок.

Только тогда фаланга двинулась вперед, выпуская дротики и нанося удары копьями. Пали не только люди, но и драконы; победа была несомненна. Отвратительные звери лежали на земле среди воинов и окровавленных быков.

Этот триумф наполнил Сетне радостью не потому, что он неверно оценил не столь уж большую его важность, но потому, что он разрушил в боязливых умах представление о чем-то удивительном или волшебном. Сетне собрал трупы и воздвиг для них воинскую гробницу, подразумевавшую более простой обряд погребения, чем на земле родины, но с торжественным обещанием далекого возвращения – бог Гор через несколько поколений заберет брошенные таким образом тела с чужой земли и поместит в священные некрополи.

Сетне произнес приличествующую моменту речь. Он говорил о нетленном цикле, Амоне-Осирисе, о славном дне, возникающем из плодородной ночи, о сверкающей лодке в полных тьмы водах и нечистых духах, о воскресении в светлых струях небосвода. В свете Аменти[25] он возвестил о блаженстве воинов, павших без слабости и сомнений. Затем он привел в пример труп самого храброго воина, который будет забальзамирован во время вечернего привала и получит достойное вознаграждение после смерти.

Первый контакт с опасностью пошел на пользу войску. Этот случай понравился его людям и сделал их достаточно решительными; его разящий меч, его проникновенные речи и все его действия казались полными силы. Когда он подал сигнал к отправлению, солдаты больше не следовали за безвестным лидером; в них родилась новая энергия, послушная и теплая: вера.

Армия маршировала в течение часа, не встречая никаких препятствий. Затем она пересекла сумеречную местность. Растения цвета ясеня росли по краям отблескивающих медью прудов; увядшие печальные деревья, кора которых отслаивалась мелкими чешуйками, едва подрагивали редкой спиралевидной листвой, сухой, как трут. Черные змеи торопливо уползали прочь; влажные создания ныряли в кровавые воды; лысые стервятники поднимались на вершины скал и оттуда кричали на людей.

Наконец, драконы снова появились, более многочисленные, на песке цвета древесного угля.

Сетне бросился вперед; он крикнул фаланге авангарда:

– Сомкните ряды и примите тварей на свои копья! Они не смогут добраться до вас…

Воины повиновались. Атака драконов наткнулась на четверную железную борону, в то время как лучники на флангах выпустили дождь стрел. Звери упорствовали; в них был инстинкт победы, укреплявшийся многие тысячелетия, когда все уступало их силе на этой забытой земле сказочных времен. Кровь и плоть образовали ужасные лужи; несколько человек были унесены в стремительной атаке, но фаланга одержала победу. Не осталось ничего, кроме корчащихся обрубков и разбросанных повсюду ужасных голов, вгрызающихся в пустоту или пожирающих друг друга, красной воды и липкой пены.

Эта победа наполнила египтян радостью, более бурной, чем первая, вселив уверенность в том, что эпоха зверей закончилась, и уродливые твари всегда будут побеждены армией в бою. Какое зверье может быть страшнее этих драконов, которые сражались вместе, словно военный отряд, и каждый из которых мог бы легко одолеть льва?

В те времена Зверь все еще казался ужасен; ему отваживались противостоять лишь немногие. Тайны зверей, их непонятная сила и их полчища, нахлынувшие из Неизвестности, повсеместно внушали страх; человеческие легенды были полны их злобы; в Египте им поклонялись, и, несмотря на то, что поклонение год от года приобретало все более символический характер, отношение к ним все еще колебалось между Благодарностью и Ужасом.

Тени простирались над пустыней; горнило Ка медленно опускалось к холмам. Армия миновала страну драконов. Она достигла опушки леса; слева простирались огромные болота. Сетне приказал остановиться. Он сказал вождю песков:

– До сих пор рассказы твоего народа соответствовали истине. У нас еще есть три часа дневного света. Как ты думаешь, этого достаточно, чтобы пересечь лес?

– Согласно рассказу Доуда, для того, чтобы спастись от тигров, требуется четверть весеннего дня. Затем попадаешь в края, где почва красная; деревья и кустарники там редки, и простираются до болот людей Воды. Теперь ты знаешь все, что знаю я сам. Если у нас есть время, возможно, было бы лучше пройти лес утром; тогда дикие звери насытятся, и нам меньше придется опасаться внезапного нападения людей Воды.

– Но у меня нет времени, Интар. Необходимо пересечь лес до наступления темноты или, по крайней мере, приблизиться к дальнему его краю. Я не боюсь тигров; они не могут быть более грозными, чем драконы.

– Они быстрее и почти неуловимы. Доуд рассказывал, что обитатели этого леса без колебаний, даже находясь в одиночестве, выхватывают человека из толпы, метнувшись из засады со скоростью дротика и силой слона. Они появляются из тени, и ничто не позволяет предвидеть их появление. Невозможно подсчитать раны, которые наносят им топором, стрелой или копьем, настолько сбивает с толку их невероятная гибкость. Тигры всегда готовы возобновить атаку и снова одержать победу. По правде говоря, господин, я считаю их более ужасными, чем драконы. Они наверняка унесут значительное количество людей и посеют ужас, если у тебя достанет неосторожности пренебречь той опасностью.

– Спасибо, – сказал Сетне, – но даже будь опасность менее грозной, я не пренебрег бы ею.

– Льва обрекает на гибель гордыня, – серьезно сказал Интар.

Сетне распределил по всему своему отряду людей, вооруженных копьями и длинными дротиками. Это оружие, попеременно наклоненное вправо и влево, защищало армию от внезапного нападения диких зверей. Он не оставил своих людей в неведении относительно грозящей им опасности.

– Трус понесет наказание сам, ибо в лесу единственное прибежище – в храбрости. Тот, кто выйдет из рядов, первый попадет в смертоносные когти.

Интар нашел проход; он был похож на полосу красной пустыни, едва прерываемую небольшим кустарником, между двумя тысячелетними лесами. Фаланга бесшумно проникла в него.

– Можно подумать, – сказал Хабак, – что здесь прошла река смерти, подобная морю, погубившему города Кенена[26].

Они увидели деревья, такие высокие, что, казалось, касались вод неба; некоторым из них, вероятно, было по пятьдесят веков. Воины рассматривали их с подозрением. Они почувствовали силу, настолько древнюю, что ничто в дельте Нила или стране Куш не могло сравниться с ней. Здесь еще не ступала нога человека; это была земля легенд, полная тайных и грозных сил. Там обитали необычайные существа, непобедимой древней природы которых, возможно, было достаточно, чтобы уничтожить весь труд народов, весь гений армий.

Долгое время лес молчал; донеслось лишь несколько едва уловимых вздохов, которые передавались от листа к листу и внезапно смолкали, как прерванная речь. Иногда можно было увидеть стремительный полет птицы, промельк змеи, смуглое тело оленя, прыжок обезьяны или движение птицы в ветвях, – и снова огромное озеро деревьев, травы и зверей скрывало свою глубинную жизнь. Но солнце окрасило все красным; было видно, как за гигантскими колоннами деревьев раздувается его жаровня, и вечер взорвался криком: маленькие флейты зазвенели по краям гнезд, нервные обезьяны и травоядные животные затрепетали в виду всепожирающей ночи. Однако хрупкое перемирие все еще сохранялось. Лишь несколько голодных хищников подстерегали добычу в засаде. Огромные царственные звери до поры спали в своих логовах.

Солнце быстро садилось, перепрыгивая с ветки на ветку. Казалось, оно держит запад леса в своей круглой пасти. Наконец оно утонуло во тьме, и прозвучал рев разъяренных зверей, приближаясь все больше, подобно гулким морским волнам.

– Ты видишь какой-нибудь знак, возвещающий о близости конца леса? – спросил Сетне Интара. – Мы идем уже три часа…

– Нет. Доуд упоминал большую поляну, которая была в часе езды от последней поросли деревьев. Мы еще не добрались до этой поляны…

– Необходимо добраться до нее и разбить там лагерь, – сказал Сетне, – потому что мы не сможем пройти час, а может, и больше, по лесу в полной темноте. Луна в начале вечера померкла…

Темнота одолела медный свет, формы стали расплывчатыми; пространство казалось населенным сказочными существами; тоска витала над фалангой. Внезапно огромный зверь пересек изгородь из копий. Послышался предсмертный крик, а затем зверь появился снова, держа в пасти человека. Он исчез между стволами деревьев.

Сетне задрожал, почувствовав, как ужас проникает в душу и леденит конечности.

– По правде говоря, – пробормотал он, – они еще ужаснее драконов!

Громовой рев наполнил воздух. Весь лес стал оглушительным шумом. Несмотря на сплоченные ряды и оружие, люди больше не верили в свои силы. Воцарилась та же паника, отчаяние, что заставляли кушита прятаться в своей пещере. И снова зверь вырвался вперед! Формы, быстрые, как молнии, мелькали в полутени, пересекая линию копий и унося людей прочь. Один тигр прошел в шести локтях от Сетне, Интара и Хабака и исчез прежде, чем они успели метнуть дротик или поднять меч.

– Мы не смогли остановить ни одного из них! – сердито воскликнул Сетне.

Новый крик агонии, а затем еще один; оружие ошеломленных воинов лязгнуло; вздох страха вырвался из тысячи грудей. Тень сгустилась; люди больше не могли видеть дальше, чем на несколько локтей; отблески оружия усиливали ужас темноты.

Унижение наполнило душу египетского вождя. Внезапно он обнаружил, что находится под зверем. Теплая и мощная тяжесть перекрыла его дыхание; зловонная пасть дохнула в лицо, он увидел горящие глаза и сверкающие зубы. Сетне решил, что обречен, и отчаянно ткнул наугад своим мечом. Интар и Хабак уже напали на тигра, Хабак нанес удар топором по голове зверя, меч Интара опустился, и Сетне снова оказался на ногах. Его меч пронзил сердце – чудовище умерло с громким криком.

– Ты ранен, мой господин? – воскликнул Хабак.

У Сетне было разорвано плечо и окровавлена грудь, но рана оказалась неглубокой. Тигр схватил его за одежду. Сетне положил руку на плечо Хабака и молча посмотрел на Интара. Оба воина были так близки его сердцу, как будто их породила одна мать. Но крики страха не переставали раздаваться на зловещем пути. Всегда одна и та же драма, более отвратительная, чем сгущающаяся тьма, неизменно светлые и грозные границы, перед которыми множество вооруженных людей оставались такими же бессильными, как стадо оленей или газелей. При каждом нападении диких зверей солдат исчезал в ночи и смерти.

Сетне ускорил марш и с двадцатью воинами, вооруженными пиками, выступил в авангарде фаланг, подбадривая напуганную толпу крепкими словечками. Никто его не слушал; безмерный ужас вызвал панику среди солдат; некоторые, охваченные безумием, бежали в лес, полный хищников.

Тогда Сетне впал в отчаяние. Он в полной мере ощутил свою слабость и слабость человека как существа из мяса и костей. Древняя природа подавляла его душу так же, как угнетала малочисленное население в сказочные времена. Он решил, что эта ужасная местность станет его могилой…

Голос Интара вывел его из уныния:

– Поляна!

Открытая полоса, по которой двигалась армия, расширилась. Появилась обширная треугольная площадка, беспорядочно покрытая скудной растительностью. Небо отбрасывало над ней тусклый звездный свет, который постепенно усиливался в свете зарождающейся луны. Сетне, подбадривая своих людей громким голосом, заставил зазвучать длинные фиванские трубы.

Однако перед открытым пространством фаланга разделилась. Все бросились вперед, охваченные порывом ужаса, смешанного с надеждой. Тигры прорвались сквозь этот беспорядок, и Сетне, яростно кричащий, испугался, что паника стала неконтролируемой. Его голос и голос Хабака призвали бронированную фалангу. Этот элитный отряд, сплоченный вокруг лидера, сомкнул ряды в красном свете восходящей луны. Трубы с возросшей энергией издали призыв к порядку.

В этот момент два тигра скользнули к Сетне. В ответ на короткий приказ были подняты пики. Дерзкие звери бросились в атаку. Один из них с ходу налетел на острия. Пронзенный насквозь, тигр забился с протяжным ревом, столь грозным, что копейщики побросали свое оружие. Но мечи Интара и Сетне уже пронзили зверя десятком ударов. Туша зверя завалилась в середине фаланги и лежала неподвижно. Протяжный крик триумфа, разнесшийся по поляне, оживил толпу.

Другой тигр схватил добычу и понес ее. Вооруженная коротким мечом жертва неистово наносила удары куда попало. Удачный выпад копейщика остановил дикого зверя на месте. Интар, Хабак и несколько солдат бросились вперед, но тигр трижды выскакивал за пределы ограды из копий и мечей. Его огромные когти разрывали мышцы и плечи атакующих. Наконец шкура треснула и наружу вывалились внутренности. Меч проткнул ему глаз, и десяток дротиков пригвоздил зверя к земле. Он лежал, тяжело дыша; солдаты, радуясь его агонии, время от времени наносили удары, которые заставляли зверя вздрагивать и исторгать протяжные завывания.

Затем фанфары возвестили о триумфе; уверенность возродилась в сбитых с толку душах; фаланга перестроилась. На поляне оружие, которым управляли более сильные руки, вернуло людям преимущество над чудовищами.

Сетне приказал разжечь большие костры и провел перекличку войск.

Он обнаружил, что потерял пятьдесят человек; эта потеря казалась незначительной, и в глубине души он возрадовался. Но, скрывая ликование, командующий ходил от костра к костру, оскорбляя своих людей, обличая их постыдную трусость и изображая пытки тех, кто бежал в лес.

Он добавил:

– Позаботьтесь о том, чтобы остаться в руках богов! Только храбрость может спасти вас, и она окажет вам благодеяние. Те, кто попытается спастись бегством, послужат лишь утолению звериного голода. Если бы мне не удалось перестроить ваши ряды, лишь немногие все еще бродили бы по этой поляне. Большинство погибли бы.

Египтяне слушали своего вождя со смирением. Они признали, что его энергия спасла их, и обрели более глубокое доверие к его военному искусству.

– Я не стану искать в этот вечер самых трусливых, – воскликнул Сетне, – но никакая опасность больше не должна пугать вас! Я приму меры предосторожности и непременно узнаю тех, кто покидает сплоченные ряды своих братьев; я буду безжалостен!

– Никто больше не покинет ряды, – сказал старый мемфисец. – В трудную минуту мы будем в твоих руках, как твой меч и командный посох.

И крики бойцов фаланги вознеслись, среди дыма и пламени, над хищным лесом.