Когда Аура вышла из храма Аменемхета, она напряженно размышляла. После разговора с Сетне ее душа стала более нетерпеливой, а тоска – необычайно острой. Она смотрела на равнину, где удлинялись тени пирамид, и сокрушалась о том, что она, дочь фиванских царей, покорна законам, неизвестным женщинам, которые по ночам бродят вокруг хижин из папируса. При воспоминании о смуглом лице и широкой груди, прижиматься к которой было бы так приятно, царевна едва не заплакала от желания познать мужскую силу.

«Тутмос непременно узнает его имя! – подумала она. – Я заставлю сына Хатшепсут запомнить его».

Она уже видела Сетне победителем многих битв, достойным мужем, назначенным владеть ею самим фараоном. Ее чресла затрепетали. Лежа на подушках носилок, она отдалась объятиям грез. Вскоре этот сон превратил реальность в нечто более мрачное, и девушка приказала носильщикам идти быстрее.

На повороте дороги она вскрикнула: между двумя желтыми химерами она только что заметила ведьму Залива. Красное одеяние сверкало в косых лучах заката. Глаза Гейлы, казалось, погрузились в дремоту сновидения.

– Остановитесь! – нетерпеливо сказала царевна.

Спеша посоветоваться с гадалкой, она спустилась с носилок и побежала к химерам. Однако, сделав несколько шагов, покраснела, осознав неуместность своей торопливости, и стала ждать Гейлу, которая двигалась небрежно и величественно, ступая изящно и сладострастно, как любая красивая женщина ее народа. Они рассматривали друг друга, каждая была очарована грацией другой. В Ауре часть эмоций, вызванных Сетне, перенеслась на Гейлу.

– Ты знаешь, кого я видела? – спросила она.

– Я знаю, – тихо сказала Гейла. – Это говорят твои глаза.

Египтянка улыбнулась. Она была уверена в себе.

– Война неизбежна, дочь Залива. Ускользнет ли он от врага? Понравится ли он Тутмосу?

Гейла рисовала фигуры на земле и сверялась с ними в соответствии с ритуалом. Она сама была взволнована; некоторое время она передвигала туда-сюда браслеты, кольца и нефритовую змею.

– Судьба благосклонна! – сказала она. – И ты можешь многое сделать для него, если откроешь его имя Тутмосу.

– Тутмос обязательно узнает его, – пообещала Аура. – Ты не можешь сейчас сопроводить меня во дворец?

– Нет. Это принесло бы нам несчастье…

Царевна посмотрела на нее с досадой.

– Почему ты всякий раз отвергаешь меня? Я хотела бы прижать тебя к своему сердцу, поцеловать в губы сто раз! Женщины Египта засмеялись бы от радости, если бы я заговорила с одной из них таким образом. Ты же… я чувствую твою холодность…

Гейла склонила свою элегантную головку. Воспоминания о десятках мужчин, которые жестоко набрасывались на нее, сделали нежность дочери царей еще более очаровательной. Это была четвертая встреча двух женщин с того дня, когда они виделись у озера Ароэ. С каждым разом царевна вела себя все более фамильярно и нежно.

Из благодарности рабыня подставила свои губы. Аура бросилась на нее с криком радости. Обхватив мягкое тело кочевницы обеими руками, она покрыла поцелуями ее шею и плечи.

– У тебя свежий рот, ведьма; ты словно божественный фрукт. Ты действительно не можешь пойти со мной во дворец Тутмоса? – Она посмотрела на рабыню влажными глазами.

Это желание усилилось еще больше, когда Гейла ответила:

– Я не могу пойти сейчас.

– Но боги ведь не станут вечно запрещать нам видеться? Скажи, что ты найдешь день!

– Я найду день, – ответила Гейла.

Аура целовала ее дольше, чем позволяли приличия.

– Ты будешь здесь в день полнолуния?

– Да.

– О! Тогда постарайся понять, что я могу взять тебя с собой. Понимаешь, я хотела бы сделать тебя счастливой. Прощай, радость очей, священный цветок… Ты действительно знаешь, что танисский воин избежит войны? Ты уверена в этом? Я не хочу, чтобы он погиб!

– Он не погибнет.

Царевна вернулась к своим рабам; носилки исчезли за поворотом дороги.

Гейла все еще была взволнована. Египтянка тронула ее своей нежностью, и она немного гордилась этим чувственным порывом, но не понимала его. Она не могла ответить, подчиняясь глубоким инстинктам дочерей ее племени, которые знали только мужчин. Однако щедрость Ауры проникла в ее сердце. Вспоминая все оскорбления, которым подверглось ее тело прежде, она была тронута до слез.

Рабыня надолго задержалась на том же месте. Над Нилом сгустились быстрые сумерки. Звезды Египта взошли во всей своей красе, и река, разбухшая от вод Куша, теплая, полноводная и трепещущая, приготовилась покрыть древнюю плодородную землю. Это была одна из тех великолепных ночей, когда каждое существо наслаждается радостью жизни, и Гейла, вознося горячие молитвы, предалась забвению. Она не даст себе покоя, пока не распнет тех, кто бросил ее отца в печь, и она также с большой долей нежности желала триумфа Сетне.

Грезя таким образом, она увидела тень, приближающуюся под светящейся пылью звезд. Она узнала ритм шагов и встала посреди дороги.

– Господин! – воскликнула она. – Это я, Гейла.

Но он уже узнал ее.

– Что ты делаешь на дороге в такой поздний час? – спросил он с ноткой ревнивой обеспокоенности.

Она серьезно ответила:

– Я тружусь ради твоего счастья! Я знаю, что ты видел царевну, и я тоже ее видела. Твой образ день ото дня растет в ее сердце. Сейчас необходимо проявить удачу на войне, и твое предназначение свершится.

Голос рабыни звучал низко, но необычайно отчетливо.

– Ты видела ее? – взволнованно спросил он.

– Я видела ее. Я направляю ее волю. Если она заговорила с тобой в храме Аменемхета, это потому, что я пожелала этого, мой повелитель. Разве я не говорила, что женщина может сделать то, что остановило бы мужчину? Я укрепила память о тебе в этой юной головке…

Дорога слегка уходила вверх. Они увидели реку, которая, казалось, была полна падающих звезд. Тонкий пепельный свет блуждал по поверхности земли и исчезал в фиолетовой мари.

– Ты это сделала? – спросил он. – Как мне повезло, что я купил тебя, Гейла! И ты сегодня вечером снова говорила с ней обо мне?

– О ком, по-твоему, я должна с ней говорить? Я начертила фигуры на песке для нее и для тебя; предзнаменования благоприятные…

Он с благодарностью протянул руку и был опьянен, когда та коснулась теплой и волнующей плоти. Притянув молодую женщину к себе, он страстно поцеловал ее в губы.

«Если бы он знал, что румяна Ауры все еще там!» – подумала рабыня.

Она рассмеялась и не ответила на поцелуй.

– Я бы хотел твоей любви! – вздохнул он.

Рабыня улыбнулась в темноте; голос ее стал насмешливым.

– Неосмотрительно хотеть всего. Безумец тот, кто жаждет львицы и газели одновременно.

– А чего ты хочешь, Гейла? Загадай желание, и я исполню его!

– Я уже все сказала, и ты обещал мне свою силу, чтобы выполнить мое желание. Сейчас я ничего не желаю. В любом случае, что бы ты мог сделать, раз отправляешься в Мегидо или Кадеш?

– Я мог бы дать тебе свободу.

Она вздрогнула. Кровь кочевников вздыбилась в ней, как дикие лошади, резвящиеся в саванне.

– Ты мог бы освободить меня без страха, потому что работа, которую я хочу выполнить для тебя, и работа, которую я хочу выполнить с помощью тебя, привязывают меня к тебе. Я дала две клятвы, от которых только одна смерть может освободить меня. Но не даруй мне свободу до своего возвращения! Я буду лучше защищена, оставаясь твоей рабыней.

Он ослабил хватку и печально сказал:

– Ты полюбишь мужчину своего племени.

– Одни боги знают! Пока не думай об этом, мой господин. Необходимо подготовить все к твоему отъезду.

– Ты будешь сопровождать меня?

– Я сделаю так, как ты хочешь, но не думаю, что это разумно. Кто-то должен вновь и вновь рассказывать о тебе царевне, а кто может это сделать, кроме меня?

В его голосе прорезались нотки ревности:

– Но ты будешь одна. Я не смогу знать, что ты делаешь. И я не хочу, чтобы ты принадлежала другим мужчинам.

– Никакая сила не может остановить женщину, решившую отдать свое тело. Возможно ли, что ты этого не знаешь? Твое присутствие ничего бы не изменило. Но будь уверен: ни один мужчина не овладеет мной. Я клянусь в этом своим братом, и ты должен знать, что это величайшая клятва, которую я могу дать. На войне я бы поставила тебя в неловкое положение; женщина там бесполезна и опасна. Здесь я не перестану трудиться ради твоего счастья. В любом случае, необходимо, чтобы Аура не знала, что я твоя рабыня. Ты не можешь поселить меня где-то в другом месте, а не в своем доме? В конце концов, даже если я спрячусь лучше, чем гадюка в траве, меня могут там обнаружить. Я знаю двух старух у городских ворот, которые живут продуктами со своего сада. У них только одна рабыня. Мне было бы легко жить там своим трудом или прислуживать за очень небольшие деньги.

– Я не хочу, чтобы ты работала на других! – воскликнул Сетне. – У тебя будет все необходимое для жизни во время моего отсутствия.

Некоторое время они шли молча. Сожаление, такое же огромное и глубокое, как ночь, окутало их души. Желание Сетне с равной силой рвалось из груди, стремясь и к сестре Тутмоса, и к опьяняющей душу рабыне. Он не разделял их; ему казалось, что его судьба смешалась в них, и душа его, все еще наполовину первобытная, увлеченная сильными ощущениями, больше не удивлялась. Изумление – порождение древних цивилизаций; Сетне теперь казалось простым и естественным завоевать Ауру. Его надежда была такой же упорной и энергичной, как и его род.

– Ты говорила мне, Гейла, что я непременно добьюсь успеха. Ты все еще веришь в это? – пылко произнес он.

– У тебя все получится, мой господин. Все знаки благоприятны, и именно поэтому я хочу связать свою судьбу с твоей. – Тихим голосом, с акцентом, который произвел впечатление на молодого человека, она добавила: – Боги переплели наши жизни. Их нельзя разлучить без несчастья для нас обоих. Не забывай об этом.

Он был полон веры в нее. И с тех пор он не утратил энергии, которая чаще всего приводит людей к печальному концу, но которая в то же время является единственным, что может привести их к триумфу. Судьба – это азартная игра; слабые играют в нее с небольшой ставкой, но сильные ставят на кон жизнь.