Сетне нашел Хета в тени тамаринда, где тот аккуратно выводил цифры на папирусе.

– Несомненно, ты ищешь колдовство или знаки заклинания? – спросил молодой человек.

Жрец посмотрел на него, загадочно улыбаясь одними губами, и сказал:

– Я не ищу никаких чар, кроме тех, что измеряют вещи, ибо в то время, когда люди смогут точно определять размеры круглых или прямых фигур, взвешивать ветер, волнующий море, или источники, которые спускаются с гор, заклинания поблекнут и останутся только слова и цифры. Маленькие вещи создаются по подобию больших; человек, который научится вычислять с помощью цифр длину сада или высоту дерева, однажды сможет измерить с помощью цифры высоту гор Куша и расстояние до Луны. Таковы самые надежные чары. В дальнейшем я мог бы открыть и другие.

Вождь слушал с интересом. Хотя он верил в богов своей родины, у него была склонность к связным и ясным вещам. Он помнил скуку, из-за которой когда-то магическая наука утомляла его.

– Наши предки, несомненно, верили в богов сильнее, чем мы, – сказал он, – но многие из их методов неясны.

Под опущенными веками жреца промелькнула искра иронии; он уклончиво ответил:

– Они смогли передать нам удивительные вещи; во многих их словах скрыта мудрость, нисколько не противоречащая вечности.

Он говорил печальным тоном, в котором слышалась некоторая горечь, потому что ему так и не удалось раскрыть важные заклинания: ни те, что повелевают молнией, ни те, что заставляют появляться тени, ни те, что останавливают водные течения или разгоняют стаю летящей саранчи. Тем не менее он не осмеливался открыть молодому человеку свою душу.

– И как это может быть, – спросил Сетне, – что с помощью цифры можно предсказать расстояние или высоту предметов?

Жрец не ответил. Он принес из пристройки длинный прямой стол, на котором стоял ящик и лежала тонкая линейка размером в четыре локтя. На концах линейки были закреплены две линейки меньшего размера, одна из которых свободно поворачивалась на своей опоре, в то время как другая была неподвижна и перпендикулярна основной.

– Не хотел бы ты выбрать какой-нибудь предмет? – предложил жрец. – С помощью этой линейки я измерю расстояние до него – или, скорее, учитывая, что я не могу знать расстояния до всего, что есть, пойди и воткни этот посох в землю сам.

Сетне взял посох и оставил его в саду на некотором расстоянии. Жрец перемещал длинную линейку до тех пор, пока маленькая неподвижная линейка не оказалась на одной линии с мишенью, затем сориентировал подвижную линейку по направлению к посоху, достал из коробки систему линеек, намного меньших, чем первая, основание которой было пропорционально очень коротким, и отрегулировал маленькую систему по подобию первой. Образовав таким образом треугольник, он измерил длину от основания до вершины, умножил результат на пятьдесят и сказал:

– Посох находится на расстоянии восьмидесяти семи локтей.

Они проверили расстояние с помощью двойного локтя каменщика и обнаружили, что расстояние составляло восемьдесят шесть локтей и еще три четверти. Сетне был поражен.

– Достаточно только взять нити нужной длины, чтобы с такой же точностью измерить расстояние, разделяющее берега Нила, или высоту Луны, – пояснил жрец.

– Но… – задумчиво произнес Сетне, – это с помощью магии ты можешь таким образом определить расстояние до фигуры?

– С помощью магии, подобной той, которая позволяет выковать бронзу, или запрячь быка в повозку, или управлять кораблем с помощью парусов в бурном море. Достаточно заметить, что для двух одинаковых фигур с тремя сторонами, если углы равны, линии одного и того же направления будут в одинаковое количество раз больше или меньше. Итак, если на большом рисунке, который ты видишь здесь, основная линия в пятьдесят раз больше, чем на маленькой линейке, сторона, обозначающая расстояние, так же будет в пятьдесят раз больше. Практика покажет, что это верно, и отсюда следует вывод, что самые большие расстояния можно измерить при условии, что нам известны одна линия и угол.

Сетне сначала ничего не понял, и даже когда жрец повторил объяснение, обводя цифры, он лишь частично ухватил метод вычисления, но было очевидно, что, поразмыслив как следует, он сможет охватить проблему в целом.

Его восхищение работой жреца было безмерным!

– По правде говоря, отец мой, мне кажется, Амон сделал тебя участником силы, способной проникнуть в тайны мира.

Ноздри жреца раздулись; виски и сухая кожа скул покраснели от удовольствия, поскольку современники воздавали ему хвалу с ужасающей скупостью. Мудрецы относились к нему с досадным подозрением, толпа считала его знания пагубной силой. Он был сурово наказан за то, что не удовлетворился знанием пустоты формул; каждый из его споров с собратьями приводил к болезненным последствиям.

В те древние времена работа исследователей могла значительно опередить время. Одновременность открытий и их признание не пришли даже во времена Афин. Жрец или некий уединенный мечтатель мог доказать теоремы, изобретенные заново только тысячу лет спустя, и бесконечное количество чудесных вещей затерялись в недрах цивилизаций, которые были прекрасны и вполне серьезны, но невнимательны. Много раз находили оружие и инструменты, которые, не давая достаточных результатов сразу, не выходили дальше мастерских своих изобретателей. Печальное поражение Гиппарха – символ многовекового разрыва, который тогда разделял открытия[20]. Без сомнения, изобретательные халдеи и терпеливые наблюдатели Египта обнаружили тысячи глубоких вещей, о которых Халдея и Египет оставались в неведении до своего падения.

Хет наслаждался похвалой солдата, как пророк – искренним восхищением своих первых учеников. Тем не менее у него хватило такта понять, что не следует утомлять внимание молодого человека. Заметив, что фиолетовые тени перед домом удлиняются, он сказал:

– Через несколько часов лодка Осириса погрузится в мрачные воды, в пагубные бездны. Давай соберемся с силами, чтобы дождаться заката, и, если пожелаешь, можешь рассказать о своих планах. Я видел, как воды Нила высыхают и возрождаются чаще, чем ты; мой совет может быть полезен, как совет человека, следовавшего за караванами, полезен тому, кто не путешествовал по желтым пескам.

В светлой комнате, бедной украшениями, ячменные лепешки, финики, позолоченные, как мед, сыр из Саиса и жареная рыба из водопадов ждали их на голубом столе, украшенном эмалью.

– Это то, что река собирается принести на плодородную землю. Колодцы возвещают об этом; крысы покидают нижние земли.

Они оба улыбнулись образу удачи, воспоминаниям, вызванным разливом Великой реки, и громкому крику работников, когда мягкий мир вод омывал вздыхающую землю.

– Боги орошают египетскую землю только таким образом, – заметил Сетне. – Другие народы должны ждать небесных вод; зачастую напрасно. Эта земля наиболее любима бессмертными, она – самая прекрасная из всех, которые посещает Осирис.

– Я не знаю, – ответил Хет. – Мне кажется, могут быть и другие земли, более приятные, где лето прохладнее и деревьев больше. В Египте леса растут с большим трудом и высыхают под диким ветром пустыни.

– Я не люблю леса, – сказал Сетне. – Кажется, что там живут в рабстве. Они похожи на печальное и гигантское жилище, где от рухнувших стен не осталось ничего, кроме колонн, а крыши из листвы длиной с дневной переход. Все там скрыто и коварно. Равнина чиста и свободна под бескрайним небом; это вселяет уверенность в сердце человека.

– Только не для меня! Я приближаюсь к лесу как к обители богов, несомненно, опасной, но гостеприимной. Пустыня не менее полна ловушек, и вдобавок в ней вечно обитают голод и жажда. Но скажи мне, разве Тутмос, подобный Амону, еще не объявил о выступлении войск?

– Нет, – сказал Сетне. – Мы ждем команды со дня на день.

– Я не могу понять, – сказал Хет, – с тех пор как твое рождение позволило тебе выбирать, почему ты предпочел путь воина и его жестокие испытания обучению жреца, ибо твой разум не противится знаниям.

– Поверь, божественный писец, чтобы окружить вражеский отряд, острый разум не менее необходим, чем для записи слов на папирусе.

– Возможно, ты прав, – пробормотал Хет, в котором проснулась злоба против разочаровавших его жрецов. – Наука писцов куда менее достоверна, чем наука о битвах. Я дам тебе папирус, о котором упоминал.

Он вышел и вернулся с красновато-коричневым свитком, который вручил молодому воину.

– Ты найдешь там, – сказал он, – все виды боя ниневитян, сирийцев, жителей Куша, кочевников пустыни и сидонян, а также списки различного оружия, метательных снарядов и боевых животных. Книга надежна. В ней не сообщается ничего, что не было бы проверено.

Глаза Сетне загорелись от удовольствия. Он взял папирус и горячо поблагодарил жреца.

– Пусть удача сопутствует тебе, – тихо сказал Хет. – В любом случае, твои глаза обещают успех или смерть. А смерти бояться не следует.

В десятый раз Сетне выглянул из ниши в задней части комнаты, которая выходила окнами на дорогу. Он увидел фиолетовую процессию на дороге, все еще далекую.

– Если я вернусь, – сказал он, – то отблагодарю тебя азиатскими тайнами. Говорят, халдейские жрецы владеют многими секретами и странными науками.

Сетне направился к старому храму Аменемхета. Он проник за первую ограду, которая была разрушена и больше не охранялась, чтобы дождаться царевну. Сфинксы, возмущенные шумом, замерли на постаментах; повсюду виднелись поваленные обелиски, а также порфировый пилон и крыша храма над лесом колонн. Грудь солдата трепетала в нетерпении, от страха и жажды любви; но он не считал свой поступок экстраординарным. Чужая воля совпадала с его собственной. Он повиновался Гейле с наивной и твердой уверенностью.

Тишина была глубокой, почти ужасающей. Большое солнце, очень желтое и уже склоняющееся к западу, поджаривало сухую землю. Пока он встретил только скарабея, проворную рогатую гадюку и вороватую крысу. Тем временем процессия в фиолетовых тенях продвигалась очень медленно. Первыми показались рабы-охранники, а затем Сетне увидел лицо Ауры в паланкине. Казалось, будто земля разверзлась вокруг него; его охватило головокружение; виски стали будто камень. Он почувствовал, как подколенные сухожилия расслабляются, словно лопнувшие тетивы лука. Юноша не двигался с места, наклонившись и слегка вытянув руки.

При виде его Аура вздрогнула. Предсказания Гейлы заставили ее ожидать присутствия командира фаланги и придали этому присутствию тревожное значение. Она приказала носильщикам остановиться. С грациозной дерзостью она направилась к Сетне. Невозможно было догадаться, что она бывала робкой, нежной и снисходительной; в уединении, где покоился ее предок, ее юная красота казалась гордой; всепожирающее презрение читалось в больших глазах с пышными ресницами.

Сетне еще острее ощутил почти инстинктивное желание бороться с ней и победить. Дерзкая грация ее бедер, яркая девственность юных грудей наполнили его волнением, аналогию которому он мог найти только в страхе увидеть, как его фаланга бежит под торжествующий рев врага.

Лицо Ауры покрывала легкая вуаль из почти прозрачного биссуса. Она подняла на Сетне спокойный взгляд, в котором читалась уверенность в том, что к ее услугам целый мир. Однако в глубине души она была так же встревожена, как и он, потому что поверила словам Гейлы, и с жадностью наблюдала за человеком, которому суждено было повлиять на ее судьбу.

Она заговорила с ним холодным тоном:

– Не ты ли научил моего племянника обращаться с луком? Скажи мне еще раз свое имя. Я обещала упомянуть о нем Тутмосу.

– Я Сетне, сын Ранеферки… – ответил он.

– …И ты родом из нома Танис, – сказала она. – Разве ты не говорил мне также, что один из твоих предков произошел от древних царей?

– Я действительно это говорил. Любой из моих людей подтвердит мои слова.

Царевна улыбнулась; она наблюдала за лицом солдата с большей доброжелательностью.

– Ты знаешь, что военный поход предрешен, – сказала она, – о выступлении войск будет объявлено через несколько дней. Приказы отдадут после того, как Тутмос посетит храм Амона. Тебе нравится война?

Задавая этот вопрос, она с некоторым волнением подняла голову. Сетне, который до этого трепетал перед ней, выпрямился. Неистовый пыл отразился на его лице.

– Я люблю войну! – сказал он. – Мое сердце становится легким, как у сокола, когда звучит боевая труба.

Она вздрогнула от этого звучного голоса, представив, как он с триумфом возвращается из Ассирии. Образ победоносного солдата, входящего в ее жизнь, словно в цитадель, не вызвал у нее неудовольствия.

– Если ты любишь войну и знаешь, как руководить войсками, – сказала она, – Тутмос заметит тебя и щедро вознаградит. Ты знаешь, что он покровительствует тем, кто страшится его больше смерти.

– Я знаю это. Недаром его солдаты более храбры, чем солдаты противника.

Глаза царевны, полные восхищения от похвалы ее брату, засияли подобно изумрудам.

– Твое имя, – сказала она, – останется на царских папирусах.

Необычайная нега разлилась в душе солдата. Аура не стала дожидаться его ответа. Она сделала знак своим носильщикам и медленно направилась ко второму ограждению.

Сетне смотрел, как фиолетовое кресло исчезает под пилоном. Мечты волновали его сердце сильнее, чем волны Красного моря – утлую лодчонку. И пылкая ладья Осириса, все более крупная и отливающая медью, опустилась над далекой пустыней между двумя пирамидами.