Ауре было скучно. Ее больше не интересовали красивые рабыни, которых подарил ей царь Тутмос, а любовь мужчины по-прежнему была для нее под запретом. Девичья грудь вздымалась при виде крепко сложенных мужчин, ночи были беспокойными. Напрасно мемфитянка, которую она обожала, и дочь Лидии с обильными формами Исиды предлагали ей свои ласки; она больше не получала от них никакого удовольствия.
Будь она не такой щепетильной в сознании своего долга, царевна могла бы соблазнить одного из молодых людей, служивших при дворе. Она уважала богов, закон и обычаи и, в общем, была добродетельна; но добродетель все еще не знала о скромности и целомудрии. Тридцать веков спустя Аура была бы целомудренной молодой женщиной. Во времена восемнадцатой династии ничего подобного не требовалось. С другой стороны, долг настаивал на том, чтобы царские дочери во всем повиновались фараону и не вздумали отдаться мужчине без его согласия. Религиозная и послушная, почитающая волю своего брата Тутмоса, Аура была неспособна нарушить заповеди. В этом заключалась ее добродетель, но любопытство и желание становились невыносимыми.
В тот день она в раздражении разогнала своих рабынь и сидела одна в тени тамаринда. Три фонтана лили струи на траву и питали базальтовый бассейн, в котором священные птицы выставляли напоказ светящиеся тела. Деревья, невольники суровой почвы Египта, распространяли повсюду зеленую свежесть и элегантные линии. Роз было так много, что камни дворца пропитались их ароматом.
Но Аура скучала, безразличная к роскоши, ради которой погибло так много людей. Царевна оставалась неподвижной целый час; она бы уснула с привкусом тоски на губах, если бы ей не требовалось идти в храм, построенный Аменемхетом III[19], где она хотела помолиться душе царя и богу Фив. Она часто ходила туда; это место казалось более благоприятным для ее желаний, чем любое другое. Ей также нравился этот храм из-за пути до него и из-за старого священного озера, на котором росли изумительные цветы.
Она позвала рабов. Немедленно прибежали мемфитянка и лидийка, но она отказалась от их услуг и послала за своим паланкином с чернокожими слугами-носильщиками.
Гейла ждала на дороге к храму Аменемхета, среди диких лоз, на берегу древнего озера, где нелумбо отращивали свои крылатые венчики. Был виден храм, разрушенный шоусами, который, возможно, относился к тем стародавним временам, когда египтяне еще не использовали металл. На красных колоннах и портиках из порфира виднелись надписи, которые ни время, ни усилия людей не смогли уничтожить полностью, с фигурами коренастых мужчин и со львами, выполненные наивным, но весьма правдоподобным резцом. Деревья и цветы росли в промежутках между колоннами или на платформах, засыпанных землей, и вряд ли кто-нибудь когда-либо приближался к мрачному месту, где рептилии сражались с плотоядными птицами. Священный Египет, богатый символами и стройными фигурами божеств, увековеченными в простых, гордых, вечных линиях, был едва узнаваем в той практичной повседневности, в которой жизнь людей и животных казалась слишком подчиненной реальности. Там больше не встречалось никого, кроме старых колдунов, женщин, предсказывающих судьбу, или двусмысленных иноземцев.
Гейла терпеливо ждала появления царевны Ауры. Одетая в огненно-красное, с кузнечиком и змеей из зеленого камня в волосах, она держала в руке статуэтку в форме полумесяца. По этим признакам можно было узнать женщин-пророчиц с дальнего берега Красного залива, которым египтяне, а особенно египтянки, приписывали точное предвидение и знание грозных тайн. Иногда их преследовали как хищных зверей, иногда им оставляли некоторую свободу. Тутмос, которому одна из них сделала точное предсказание, в настоящее время окружал их своей защитой. И Гейла рассчитывала привлечь внимание царевны, которая в то утро должна была отправиться в храм Аменемхета, как она делала в начале и в конце каждого лунного дня.
День был жаркий. Одноногие цапли, стражи меланхолии, стояли в тени ив или в истоках ручьев на мысах. Ибисы и розовые фламинго легко взмывали к небу; тихая вода, полная островков, где кишмя кишели животные и растения, наполняла этот пейзаж жизнью.
Думая о родной земле, Гейла испытывала ненависть к этой сонной тишине. Ее душа восставала против спокойной красоты земли Египта. Но внутреннее видение заставило ее улыбнуться; ей доставляло удовольствие вспоминать о хозяине, на которого она возлагала свои надежды.
Гейла вздрогнула, ее проницательный взгляд скользнул по дороге, и среди охраны и слуг она узнала царевну Ауру. Кочевница тотчас же выхватила маленькую флейту, которую прятала в своем одеянии, и извлекла из нее слабые звуки, которые иногда напоминали стрекот кузнечиков, а иногда жалобный писк воробья, напуганного рогатой гадюкой.
Когда царевна подошла достаточно близко, она захотела узнать, откуда доносятся странные звуки. Она увидела Гейлу в одежде пророчицы и пришла в восторг, потому что была доверчива и жаждала узнать будущее. Несмотря на это, она бы продолжила свой путь, но ее глаза встретились с глазами Гейлы, и девушка поддалась флеру обольщения, который окутывал кочевницу. Флейта издала свой самый скорбный крик; молодая бедуинка направилась к эскорту, не отводя взгляда от царевны. Это движение было ей на руку. Она появилась с элегантным ритмом и таинственным очарованием, оказавшим огромное впечатление как на слуг, так и на Ауру.
Последняя небрежным жестом остановила носильщиков и спросила с оттенком подозрения:
– Чего ты хочешь, дочь Залива?
– Сестра царя Тутмоса, я владею тайнами, которые могут очаровывать людей, зверей и птиц небесных. Я знаю приметы бездонной ночи и голодной пустыни и могу наказать тех, кто меня оскорбляет. Прежде всего, я могу заглядывать в будущее, как в чистую воду. Но я не могу сказать всего; боги покарали бы меня. Разъяснять мои слова должны те, кто наделен острым умом и кто не лишен ни одного из искусств хороших переписчиков.
Она говорила мягко, вкрадчиво, серьезно, и Аура, которая не была напугана, утратила подозрительность.
– Скажи мне, дочь Залива, чего мне следует опасаться и на что надеяться…
– Я прослежу за твоей судьбой, – сказала Гейла.
Она достала из-за пазухи медное перо и начертила на земле сложную фигуру, в которой были заметны глаза, треугольники и полумесяцы. Затем сказала:
– Необходимо поместить твой браслет, царевна, в треугольник или на острие полумесяца. Только тогда фигуры станут амулетами.
Царевна встала со своего сиденья и положила золотой браслет на полумесяц, Гейла, казалось, погрузилась в медитацию. Затем заставила браслет подпрыгнуть несколько раз. Ее лоб наморщился, взгляд устремился куда-то вдаль.
Голос ее прозвучал мрачно, как тревожный набат:
– Ты должна бояться зла, которое царит на западе, и во всем избегать фигуры змеи. Тебя ждет несчастье, если человек, пришедший с юга и в чьих жилах течет некоторая толика крови древних царей, не явится тебе на помощь раньше, чем пройдет два года.
Аура бросила гордый и полный страха взгляд на рабыню.
– И как я могу избежать фигуры змеи? Она присутствует повсюду в царских покоях.
– Она опасна только в твоих собственных комнатах и в твоем саду. Ты должна заставить ее исчезнуть либо чем-то завесить ее. Ты должна избегать ее, прежде всего, в своих украшениях…
– По какому знаку я узнаю человека, который должен прийти мне на помощь? Это писец, который даст мне заклинание? Чародей, что сделает меня неуязвимой?
Гейла ответила не сразу. Она чертила новые круги на земле, бормоча слова на языке своей родины. Затем продолжила гортанным голосом:
– Боги не хотят говорить яснее. Похоже, этот человек уже встречался с тобой и скоро встретится снова. Это все, что я могу тебе сейчас сказать, но если хочешь, я подожду на дороге в другой раз…
Царевна была взволнована. Дочь суеверной страны, легко впадающая в экзальтацию, она не подозревала о коварстве рабыни с Залива. Образ, засевший в хорошенькой головке, проплыл перед ней. Она снова увидела равнину Фив и командира фаланги со сверкающими глазами. Желание наполнило ее молодую, взволнованно колышащуюся грудь. Обратив внимание на соблазнительный рот провидицы, царевна сказала:
– Я не запрещаю тебе ждать меня на дороге. Но опасайся обмануть меня! Я знаю, как найти тебя! – Она вложила в руку Гейлы серебряную монету и сказала: – Поцелуй меня в знак искренности…
Она притянула голову рабыни к себе и, убедившись, что алые губы столь же нежны, сколь и красивы, сказала с легким беспокойством:
– Да, тебе следует вернуться сюда. Я приказываю тебе быть здесь на восьмой день, который последует за этим.
Но это был отнюдь не тот день, который выбрала для свидания Гейла. Она ответила:
– Я не могу прийти раньше пятнадцатого дня, дочь Хатшепсут; боги противятся этому; мы не можем ослушаться их.
Аура на мгновение заколебалась, раздраженная тем, что ее желанию посмели перечить, но благочестие и природная кротость взяли верх.
– Значит, ты придешь на пятнадцатый день. Если ты свободна, то последуешь за мной; если нет, я попрошу, чтобы царь Тутмос купил тебя для моей службы.
Гейла смотрела, как царевна и ее сопровождающие исчезают за оградой храма Аменемхета. Она загадочно и немного снисходительно улыбнулась, довольная тем, что все сложилось удачно с первой же попытки. Хотя девушка и не ревновала, она с грустью подумала о красоте сестры Тутмоса. Затем она достала маленькое медное зеркальце и посмотрела на отражение попеременно в воде озера и в металле, наслаждаясь видом своего нежного лица.