Сетне с таившейся на устах улыбкой шел по аллее сфинксов к великому храму Амона[14]. Солнце, уже находившееся в середине своего пути, было яростным и ужасным; сфинксы отбрасывали на потрескавшуюся землю фиолетовые тени. После пилона тянулась еще одна аллея сфинксов, еще большее царство тишины, загадочности и тоски. У второго портала, поговорив со стражником и показав папирус, Сетне переступил внушительный порог; он очутился в гипостильном зале. Это было сравнимо с храмом ливанских гор, который древняя природа построила из кедров шеститысячелетней давности, вот только деревья были сделаны из гранита. Бесчисленные рабы тащили их по реке и катили по скорбной земле; искусные и терпеливые художники увековечивали на них бесстрастные фигуры богов и фараонов или заставляли их священный цветок подниматься ввысь. Поплыл свет, волнующий и холодный, мистический, неподвижный и священный. Среди фиговых деревьев появился человек, сухой, как символ бога солнца скарабей, и Сетне узнал Кнума, сына Себы. Его льняное одеяние, выкрашенное в малиновый цвет, сверкало между колоннами; шаг его был широк.

– Ты пришел, – сказал он. – Пускай же благословение Амона, просветителя космоса, разрушителя теней, покроет твое сердце и твой народ.

– Жрец, равный сверкающим предкам, одержавшим победу в Аменти, такой же знающий, как Тот, божественный писец[15], мое уважение лежит перед тобой, как тень перед пальмой.

Так они приветствовали друг друга по обычаю предков, а затем жрец, приняв более непринужденный тон, сказал:

– Ты услышишь мужчин, сведущих в тайных науках, и увидишь прекрасных женщин, как и подобает твоим сверкающим очам. Сначала, если хочешь, ты можешь попросить благословения бога; он более благосклонен в своем храме, самом прекрасном из всех, что когда-либо воздвигали владыки. Ему приятно жить здесь и прислушиваться к молитвам людей.

Они приблизились к святилищу, но юноше было позволено увидеть только тьму, из которой спустился бог. Остановившись на краю тени, он сказал:

– Тройной властелин мира, божественный сын собственных творений, отец и мать удивительной силы, поддерживающей небо над питающей землей, победитель времени, пространства и смерти, блистательный путешественник, потомок Нут, который каждый день возрождается на священном горизонте, прислушайся к крику моей души, помоги подняться к горам вечной жизни.

Он молился, и жрец слушал его с одобрением.

– Сын мой, ты сказал то, что необходимо было сказать. Теперь можешь спокойно наслаждаться вином и хорошей пищей, которые радуют сердце, а также мудрыми словами, укрепляющими разум.

Миновав тенистые коридоры, они прошли сквозь пилоны и по краю священного озера пересекли аллеи и достигли дома, в котором слышались человеческие голоса. В большом зале, хорошо защищенном от яркого дневного света, можно было разглядеть фигуры, которые казались особенно впечатляющими благодаря огромным парикам и квадратным бородам. Почти все мужчины были одеты в жреческие костюмы; их легкая суровость подчеркивалась присутствием молодых женщин, блеском кубков, синих столов, росписей и ограненных камней.

Молодой жрец, вернувшийся из путешествия, рассказывал о чудесах земли Куш.

– За горами Хару живут люди с гривами. У них ноги онагров, сила льва и голос буйвола. Они питаются корой деревьев, мехом медведей и черными камнями, твердыми, как железо. Они боятся воды, которую не решаются пересекать, и заключают союз с теми, кто знает слова, которые необходимо произнести, – те, что уничтожают драконов, которым ни один кушит не осмеливается противостоять…

Повествование очаровало аудиторию. Наивное лицо молодого жреца усилило их доверчивость. Ни один не усомнился в словах рассказчика, даже те, кто гордился собственными познаниями в науках, ибо чудо света, неизвестность обитаемого мира не имели точной картины для их воображения.

– Ты видел драконов, о которых говорят, что они могут задушить гиппопотама?

– Я видел, как дракон пролетал мимо, в деревушке, в вечерних сумерках. Вой собак и паника, поднятая верблюдами, заставили нас предвидеть его приближение. Мы заперлись в доме вождя и увидели чудовище через щель в стене. Оно было могучим, как кедр, длиной в двести локтей. Оно летело на высоте тысячи футов и выдыхало дым; его пылающая пасть была открыта; в ней могли бы стоять два человека. Земля высыхала, когда оно пролетало…

– Твоя история поистине изумительна, – заметил пожилой жрец. – Говорят, что за тремя заливами есть страна пламени. Тамошние звери величиной с пирамиды; они пожирают облака, которые приходят с моря. Мой отец видел, как там прошла тысяча красных слонов, поднимавшихся до самого неба.

Кнум заговорил в свою очередь:

– Люди живут только благодаря благосклонности богов. Возможно, однажды, когда нечестие возрастет, чудовища вырвутся на волю и уничтожат наших потомков.

Старый жрец продолжал:

– Слова сильнее чудовищ. Именно с помощью слов люди очаровывают всю землю. С помощью них можно дотянуться и до самих богов. Несколько слов отправляют армию в поход; другие изгоняют чуму или заставляют ветер дуть над спящими водами. Фраза, начертанная иероглифами, передает свидетельство потомкам. В некрополе Саиса скрыто заклинание; люди, которые смогут его обнаружить, поймут значение моря и гор, будут повелевать перелетными птицами, вызывать таинственных зверей, обитающих в глубинах бездны. Символы полны неизмеримой силы и дают власть людям, которые умеют ими пользоваться…

Все жадно смотрели на него – на человека, владеющего тайными науками. Помимо общеизвестных легенд, свитки жрецов содержали загадочные фразы, полные непонятных образов, а также новости, приносимые путешественниками, донесения военачальников и рассказы иноземцев.

Старый жрец добавил:

– Мир возник из утробы Нут с помощью слов, и сила богов заключается в знании языка, подходящего для всех вещей. Все вещи можно понять. У самых неподвижных и самых инертных есть понимание, которое пробуждается, когда кто-то смешивает цифры и слова, соответствующие их душе. Точно так же, как достаточно знать горизонт и знаки маршрута, чтобы ориентироваться в бесплодной пустыне, так и для того, чтобы добиться послушания травы, яростного океана, ветра, обжигаемого песками, божественных вод, стекающих с гор, свирепых зверей, пропастей и тьмы, достаточно лишь знать слова заклинаний.

Все одобрительно закивали. Бледный человек, чьи щеки ввалились, а горящие глаза покраснели из-за того, что он лишился ресниц, ответил неожиданно глубоким голосом:

– Отец, равный мудрецам, открывшим искусство ваяния из камня, речь твоя достойна твоей великой славы. Тем не менее правда ли, что именно речь наделена этими великими достоинствами – или, по крайней мере, только ими? Обладает ли слово собственной силой или только силой, которая пришла к нему путем делегирования, подобно команде, переданной хозяином рабу? Это правда, что слово направляет армию в поход, но обратите внимание, что рассматриваемое слово – ассирийское для обозначения ниневитянина, кушитское для жителя Куша. Слово, по правде говоря, следует за знанием, отнюдь не предшествуя ему; отсюда следует, что заклинания для зачаровывания океана, земли и гор могут существовать только в том случае, если человек знает, что такое океан, земля и горы.

Все были поражены этой смелой речью. Старый жрец сурово спросил:

– Ты сомневаешься в силе заклинаний?

Бледный человек бросил острый взгляд на собравшихся. Ужас и вызов искривили его дерзкие губы.

– Я преклоняюсь перед силой заклинаний; невежественный человек может преуспеть в совершении удивительных вещей, следуя наставлению, которого не понимает. Если боги пожелают этого, они могут наделить нас тайнами, превосходящими разум, и вложить в наши руки силу, источник которой для нас непостижим. Но я верю, что сами боги создают тайны только в отношении вещей, которые им уже известны. Учитывая это, опасно верить, что мы можем найти слова, способные сами по себе управлять тайной; сначала необходимо проникнуть в нее. В противном случае мы будем говорить наугад.

– Сын Сакара, – сказал старый жрец торжественным голосом, – написано, что слово сотворило мир. Возвышая себя над священной наукой древних писцов, которые передавали ее на протяжении тысячи поколений, ты блуждаешь во тьме, подобно путешественнику, что проникает без факела в страну пещер, которые, как говорят, открываются у истоков Нила, спускаются на десять тысяч локтей под пяту горы и где живут люди, чьи глаза испускают собственный свет.

– Я буду молчать, если ты прикажешь, достопочтенный отец, но я не могу поверить, что речь является источником вещей, так же как и в то, что ребенок не является потомком отца.

– Отец может быть порожден сыном. Достаточно того, что в мире доказательств тень сына возвращается к воплощению раньше тени отца.

Сетне слушал молча. Его разуму были знакомы подобные вещи; когда-то, пребывая среди писцов, он научился смаковать тонкие рассуждения, запутанные гипотезы и неожиданные аргументы. Но диспуты чаще всего казались ему пустыми и скучными. Он сочувственно посмотрел на жреца.

– По правде говоря, – сказал он, – я верю, что речь всего лишь связывает нас со знанием.

Мужчины, воспитанные на тысячелетней мудрости храмов, повернулись к незнакомцу; на их лицах появилось сдержанное презрение. Но Хет, сын Сакара, огорченный тем, что не встретил здесь ни одной души, которая захотела бы понять его, мягко улыбнулся солдату.

Старый жрец воскликнул:

– Воин с проницательными глазами, остерегайся легкомысленно отзываться об искусстве слова и уподобиться неосторожному рабочему, который утверждает, что подражает скульптурам из камня.

– Я не совсем чужой среди вас, божественный мудрец, ибо воспитывался в святилищах, и Кебр, сын Руса, жреца Исиды, научил меня отслеживать знаки и читать тайные вещи. Тем не менее я склоняюсь перед твоей мудростью.

В этот момент рабы принесли серебряные кубки, и Сетне, обернувшись, увидел в глубине комнаты молодую женщину, одетую в белое шерстяное платье, которая смотрела на него. Его дыхание участилось; ему больше не составляло труда молчать, он снова погрузился в то же смятение, которое вселили в его душу Гейла и фиванская царевна. И когда он поднимал свой кубок, пораженный обжигающей мягкостью, которая очаровала для него мир, то почувствовал легкую дрожь, пробежавшую по коже, и испугался стать жертвой богов, которые сеют неистовую любовь и окутывают молодых женщин чрезмерно желанной красотой.

Голос сына Сакара прервал его размышления:

– Молодой командир, я желаю тебе славы и победы! Это желание исполнится в свое время, поскольку мы знаем, что царь Тутмос собирается возобновить войну против Ниневии[16].

Сетне охватила дрожь. Его душа вспоминала пробуждения в душной палатке, долгие переходы вдоль рек или в степях, нескончаемых, как море, звучание труб, шум верблюдов и грозную неопределенность утра сражений. Он также ощутил блаженство привалов, когда усталость переходит в расслабленность, очарование родников в редких оазисах, радостные крики победы, забвение самого себя среди полета стрел и лязга мечей.

– Это правда, писец, равный Тоту? Увидим ли мы, как враги повелителя снова бегут по широкой равнине?

– Эта новость будет провозглашена завтра в лагерях Фив и разнесена гонцами по всем землям Куша.

Сетне ликовал в глубине души; его глаза сияли.

– Тебе так нравится война, сын мой?

– Если бы мы не любили битвы, разве наши предки преклоняли бы колени перед Войной? Мне нравятся войны, которые рассеивают тех, кто подстерегает Египет и кто, не будь сильны наши руки, набросился бы на нашу родину, как мангуст на кобру.

Хет ответил:

– Если ты захочешь прийти ко мне домой, я дам тебе почитать папирус об искусстве боя; в нем можно ознакомиться с характером и вооружением различных народов. Человек, написавший ее, Ребен, сын Туаи, был необыкновенно удачлив в своих предприятиях; он повел флот в Красное море, заслужил благосклонность Хатшепсут Великой и умер молодым, не познав поражений. Пусть твоя судьба будет похожа на его, за исключением краткости!

Сетне испытывал огромное желание увидеть книгу; он деликатно ответил:

– Твоя щедрость трогает мое сердце. Я буду рад прикоснуться к книге Ребена и услышать твои мудрые слова.

В этот момент к ним скользнула тень. Сетне увидел молодую женщину, одетую в белое шерстяное платье. Она пристально посмотрела на молодого человека и исчезла в дальнем конце комнаты.

– Она так же прекрасна, – сказал Сетне, – как зарождающийся цветок нелумбо.

– Она дочь жреца Абидоса, – ответил Хет. – Знающая, нежная и набожная. Она живет своей красотой!

Не сводя глаз с двери, Сетне меньше думал о войне и страшился отъезда. Любовь звучала в нем громче, чем шум битвы. Он познал восхитительные эмоции засад, чувственность страха, изгоняемого гневом, неистовое удовольствие от того, что все вместе, с одинаковой отвагой, бросаются навстречу опасности. Но он ощущал высшую сладость общения с женщинами; их прекрасные глаза лишали его силы, он трепетал от мягкой гордости, которую они излучали, такой же приятной, как победа над воинами Ниневии.

– Если ты захочешь однажды прийти, – добавил жрец, – я пришлю за тобой раба, потому что дорога, ведущая к моему жилищу, извилиста.

Сетне согласился. Он остался еще на некоторое время, чуть рассеянно прислушиваясь к словам писцов. Хотя он был увлечен своими воспоминаниями, ему были интересны дискуссии, потому что юноша обладал душой, которая часто встречается у завоевателей – мало приспособленной к философским измышлениям, но способной понимать многие вещи и воодушевляться ими.

Когда он удалился, над Фивами взошла луна. Она медленно проплывала над храмами и обелисками, подобно величавому перламутровому колесу. Плоть Сетне трепетала от невыносимого желания. Гейла будоражила его чувства, ибо препятствие, отделявшее его от нее, не было непреодолимым; но воспоминание об Ауре добавляло волшебной истомы к его беспокойству.

Юноша нетерпеливо шагал по дороге, когда услышал звонкий голос, окликающий его. Сначала он увидел только тень перед хижиной из папируса среди фиговых деревьев. Однако, выйдя на свет, перед ним вдруг предстала молодая женщина, одетая в белое шерстяное платье, плотно облегающее фигуру. Казалось, что ее формы вибрировали, как звуки флейт на молодых рисовых полях, а очертания бедер волновали кровь. Странная улыбка озаряла нежное ее лицо, скрытое под прозрачным покрывалом, а маленькие ножки блестели в лунном свете, за ними явно ухаживали умелые рабы.

С дрожью в сердце он узнал дочь абидосского жреца.

– Ты зовешь меня? – спросил Сетне.

– Да, я звала тебя, – сказала она, – но не думай, что это было рискованно; я хорошо тебя знаю. Прежде чем встретить тебя среди жрецов, я видела, как ты командовал своей фалангой. Я тогда стояла возле большого пилона, избегая палящего солнца. Я могу без стыда пригласить тебя в свое жилище. Если ты подчиняешься законам Хатхор, то захочешь поклониться богине в ее служанке. Я прекрасна. Моя грудь нежна, как цветок нелумбо, мои чресла хорошо сложены, поцелуй моих губ опьяняет больше, чем вино Мегидо[17]. Приди! Ты увидишь меня – медленно сбрасывающей покровы, если тебе знакома гармония любви, или в мгновение ока выпрыгивающей из своих одежд, если твой пыл скорее порывист, чем утончен. Я могу научить тебя ласкам, которых ты еще не знаешь, но и то, что ты знаешь, покажется тебе новым со мной. В храме Абидоса есть папирус, который учит божественным ласкам; я читала его, и ты примешь меня за нескольких женщин. Входи! Ночь пылка, луна влюбчива!

Он на мгновение заколебался, но затем содрогнулся, подумав о своей одинокой постели, и последовал за жрицей. Она молча провела его в папирусный дом. Открылась дверь в надушенную комнату. Раб зажег три лампы. В лунном свете вазы сияли, как чешуя красивых рыб. Он заметил на столе маленькие горшочки с сурьмой, пудрой, хной и духами, которые придают женщине чувственность растений.

– Что ты предпочитаешь – фрукты, мясо или поцелуй? – спросила женщина.

Она наклонилась вперед. Он почувствовал вкус юных губ, тающих на его губах.

– Садись, если предпочитаешь сначала полюбоваться моей красотой.

Она сняла вуаль; ее лицо предстало в ярком свете, накрашенное с большой аккуратностью: глаза сверкали от подводки, свежие губы напоминали огненные и водяные розы, что раскрываются на утренних холмах. Затем она показала свое обильное декольте и красивые руки, гладкие, как оникс. Ее груди круглились, как прекрасные шарообразные вазы янтарных тонов.

– Подожди! – Она легко вскочила с циновки и выбежала прочь.

Но снова появилась в тунике из биссуса, прозрачной, как пары, которые ночью опускаются над Нилом. Все тайны ее тела были явственны, и все же оставались загадочными и манящими. Она изобразила любовь в соответствии с ритуалами, наивный и нежный призыв, восходящий ко временам царя Менкаура.

Желание немедленно взбудоражило Сетне. Ему захотелось познать тайну этой женщины. Закрыв глаза, он прижал жрицу к своему сердцу. Он думал о Гейле и сестре Тутмоса, пока гибкое тело поддавалось его объятиям.

Ласка опечалила его.

– Над тобой нависла тень, – чуть погодя сказала жрица.

Он признался, что обеспокоен воспоминаниями.

– Мне жаль тебя, – сказала она. – Рабская любовь – ужасная болезнь. Она привязывает нас к другому, как приговоренного к костру. Такие молодые и сильные мужчины, как ты, воспитанные для войны, должны попробовать все на вкус. Они ослабевают от бездействия. Их желания должны сменять друг друга так же быстро, как темп их походки. Они должны переходить от женщины к женщине и жить в постоянном триумфе. И женщина, обладающая мудростью, которая, как и я, знала тысячи мужчин…

– Разве ты не рабыня всякого прохожего?

Она засмеялась.

– Ошибаешься, солдат; я могу выбирать. Сюда не проникнет ни один мужчина, который не возбудил бы моего желания или любопытства. Мои потребности приспосабливаются к обстоятельствам. Я терпеливая и решительная охотница. Если мне время от времени случается брать старика или мужчину хилого телосложения, это происходит потому, что в них есть какая-то особенность. Есть старики, чье образование неоценимо, и немощные, полные божественной чувственности. И, кроме того, это помогает мне лучше любить мужчин, созданных по твоему образу и подобию.

Юноша не слушал. Он был озлоблен и огорчен. Его душа разрывалась между войной и любовью; он был полон смятения, которому не было выхода, в тот момент существования, когда сила становится пыткой, потому что кажется бесполезной. Он молча положил горсть бирюзы на столик жрицы. Она улыбнулась.

– Я бы предпочла дать тебе еще больше опьянения и не получать эти камни! – сказала она.

Он встал и вышел. Когда он уходил в ночь, женщина крикнула ему вслед:

– Оставь долгую любовь рабочим и торговцам! Тутмос даст тебе в изобилии женщин Сирии и Куша. Мужчина, чье сердце несвободно, станет посмешищем для врага.