На четвертый год правления Тутмоса III[9], весной, вся долина Египта была усыпана лагерями, где производили маневры солдаты. С тех пор, как Яхмос разбил гиксосов, или шу[10], в их огромном лагере в Аварисе, народы склонились перед царями Фив. Аменхотеп покорил землю Куш; Тутмос дошел до Евфрата. Когда Хатшепсут[11] отправила флот в Красное море, чтобы захватить благоухающую Аравию, красота и богатство потекли в десять тысяч городов по берегам Нила.

На следующий день после пира в доме Анхи Сетне на равнине тренировал одну из замечательных фаланг, вооруженных длинными копьями, которые в то время делали фараонов непобедимыми. Она была быстра и неотразима; ее начальный удар переворачивал все, а если нападал враг, превосходящий числом, фаланга мгновенно перестраивалась, прикрываясь кожаными щитами с бронзовыми бляхами, становясь похожей на сказочного зверя, покрытого чешуей.

Командир трижды вел свой отряд к реке в темпе атаки. Затем, разделив его пополам, заставил половинки сражаться друг с другом. Весь – воплощенный порыв, он владел искусством внушать страх, не вызывая ненависти, и был искусен в тактике.

Прежде чем отправить своих солдат обратно в казармы, он рассказал о надвигающейся войне, красочно описывая богатства Азии, и заключил:

– Те, кто знает, как сражаться, избегут смерти и вернутся с добычей в виде золота, серебра и драгоценных тканей. Остальные оставят свои останки гнить вдали от Священной земли. Будьте же терпеливы в своем труде!

Эти слова понравились воинам, самые смелые зааплодировали. Командир распустил фалангу, оставшись на тренировочном поле в одиночестве.

Воды Нила позеленеют не раньше июня; водоемы высохли; на мрачной равнине росли только кактусы и алоэ; вся трава исчезла; пальмы умоляюще вытянули свои страдальческие перышки. Но творения людей оставались прекрасными в обжигающей атмосфере Фив ста пилонов, демонстрировавших великолепные храмы, аллеи, полные сказочных зверей, маленькие домики из глины и папируса. По всей реке смерть являла себя во всем суровом и сверкающем великолепии. Древний Египет, опьяненный вечностью, нагромождал мумии, выдалбливал некрополи, возводил чудовищные крыши пирамид, любовно раскалывая, выдалбливая, ваяя и расписывая дикий и божественный камень, нерушимый камень…

Шагая вдоль реки, Сетне вскоре добрался до играющих в войну детей, которые натягивали луки. Их тренировки в мастерстве были очень важны, поскольку именно стрелами дети добывали пищу, сидя на гребнях стен или на деревьях. Для тех, кто превосходил друзей в стрелометании, скудная трапеза оказывалась более обильной.

Сетне остановился возле маленьких лучников. Они напомнили ему о родном номе, сверкающей стране, где он водил отряды юношей в пустыню. Слава о нем распространилась на соседние деревни, поскольку он преуспел в своих предприятиях. Отец объяснил ему, как устраивать засады и схроны, как преодолевать коварство зверей и разбивать лагерь холодными ночами.

Сетне будто воочию увидел ясные утренние часы, траву, замершую на солнце, сумеречных зверьков и красновато-коричневых хищников, спящих на песке. Он до сих пор удивлялся, что его нынешняя жизнь стала такой приятной.

Словно пробуждаясь от дремы, он увидел, как один из детей, самый маленький, сел на песок с высокомерным и обескураженным видом. Сетне узнал его; то был родной сын Тутмоса, которого фараон обрек на суровую солдатскую школу. Большую часть дня он упражнялся вместе с остальными и возобновлял царскую жизнь только в тот час, когда тень от пирамид удваивалась по высоте.

Сетне подошел к царевичу с трепещущим сердцем, потому что верил в истинную божественность народа, сокрушившего могущество шоусов. Красота ребенка, неподвижная и суровая, очаровательная тоска огромных глаз, драгоценная текстура кожи превращали его в статую юного печального бога – мечтательную скульптуру бессмертного гостя.

Повинуясь непреодолимому порыву, вождь заговорил на языке ребенка.

– Почему же ты оставил свою работу, сын богов?

Ребенок посмотрел на мужчину с гордой серьезностью. Страдание сквозило в изгибе его красного рта и морщинке на лбу. Взгляд командира фаланги, полный искрящейся мягкости, привлек юную душу.

– У меня не получается…

– Позволь мне попробовать твой лук.

Царственный ребенок передал свое оружие. Вождь натянул его, оценил упругость тетивы и сказал:

– Ты должен примеряться на ширину ладони выше цели…

Ребенок взял лук, последовал совету и попал в цель! Его лицо прояснилось, и в мрачных глазах появилась улыбка.

– С тобой я быстро стал бы искусным, – сказал он и с грацией очаровательной искренности добавил: – Я бы повиновался тебе без всякого неудовольствия.

Открыв пакетик, он достал стебель папируса, запеченный в духовке, мед и ячменную лепешку. Он ел быстро, глаза у него повеселели. Сетне уже собирался уходить, когда ребенок закричал:

– Подожди!

В окружении слуг и охраны к ним приближалась царевна Аура[12], сестра Тутмоса. Сетне попытался удалиться, но ребенок схватил его за руку с силой и решимостью.

Аура была уже совсем рядом. Юноша принял позу просителя перед богами, ибо она тоже была дочерью фиванских царей и, значит, была подобна бессмертным.

Серьезная и кроткая, она выслушала, как маленький царевич рассказывал ей о своем друге, а затем повернулась к Сетне и спросила:

– Откуда ты родом и каково твое происхождение?

Командир поднял взгляд. Он почувствовал, что его сердце бьется, как молот шахтера о гранитные стены карьера. Он не видел более изящной формы в глубине храмов и святых некрополей. В тени флабеллы[13] лицо Ауры, припудренное нежными красками, было очерчено чистыми и гордыми линиями, глаза скрывали магию звездного Нила. В ее осанке была гибкость молодой финиковой пальмы в цвету, а каждый жест напоминал легкое движение антилоп, тростника и дрожащих струй фонтана.

– Божественная царевна, я Сетне, сын Ранеферки, который командовал двенадцатью фалангами в армии Хатшепсут, – ответил юноша. – Среди моих предков я почитаю Керена, которому царь Усортесен подарил одну из своих дочерей. Мое племя долгое время обладало привилегией жить рядом с троном, но господство шоусов понизило наш статус. Я родился в Танисе.

Они посмотрели друг на друга; пылкое и добросердечное выражение лица, которое понравилось ребенку, пришлось по душе и царевне. Девственная и чистая, она не знала ничего из того, о чем красивые, опытные и желанные рабыни могли сообщить молодой женщине. Только уважение и страх, которые внушал ей ее брат Тутмос, мешали ей отдаться мужчине. Она чувствовала, что ее сердце снисходительно, а плоть чувственна перед воином с глазами цвета яркой тени. И душа Сетне растаяла; земля, породившая Ауру, казалась великолепной, как мякоть ореха, усыпанная звездами; он вдыхал благовония, источаемые одеждой из биссуса, как мореплаватель вдыхает шафран недоступного побережья.

– Я упомяну твое имя всемогущему господину, твоему повелителю и владыке Священной земли, – сказала царевна.

– Раз я увидел твои божественные глаза, – пробормотал он, – я не напрасно был зачат своей матерью.

Аура улыбнулась и прошла дальше. Долгое время после того, как она исчезла, он все еще дрожал, как финиковая пальма на холмах Лидии в пору цветения, когда деревья чувствуют друг друга через огромное пространство.

Два образа по очереди заставляли его плоть гореть: один – от неминуемой чувственности, а другой – от мучительной сладости. Рабыня и принцесса забальзамировали для него красоту мира, наполнили тайной, более желанной и ужасной, чем заклинания, с помощью которых, как хвастали жрецы, они зачаровали землю, небо и воды.