Сетне находился в банкетном зале, освещенном множеством светильников. Изысканное искусство эмали, бирюзы, слоновой кости и золота сверкало на полках и столах. Гостеприимный Египет был воплощен в многочисленных росписях на стенах, контурах ваз, конструкции сидений, сверкающих изгибах потолка, гордой смелости статуй и мягком изяществе занавесей – изобильное богатство, мягкое и ажурное, столь прекрасное, что века едва ли знали что-либо более гармоничное.

Аромат мяса смягчался элегантными ароматами фруктов, яркой кислинкой вин и пряной духовитостью специй.

Вокруг маленьких круглых столиков снова кружили красивые обнаженные рабыни, за исключением тех, кого осквернил пыл молодых «охотников». Рядом с Анхи, у которого была очень длинная квадратная борода, и его женой на почетном месте стояла мумия с тщательно загримированным лицом, которая напоминала гостям не о тщете вещей, но о том лишь, что необходимо поторопиться, чтобы успеть насладиться эфемерными благами. В перерывах хор подростков сдержанными голосами пел гимны счастью или лукавые сатиры, лишенные горечи.

– Друзья мои, – воскликнул Анхи, осушив свой кубок и указывая на мумию, – взгляните на эту почтенную фигуру. Семь раз по десять лет четыре натуры моего отца смешивались в одной и той же жизни. Вот почему мы все должны предаться наслаждениям, прежде чем уподобиться этому драгоценнейшему покойнику!

Писец ответил:

– Да пребудет благословение Амона на великолепном воинстве. Я бы уподобил его равнинам, которые знал божественный Нил. Там растет священный ячмень, пшеница и таинственные бобы, созревающие под землей, странствующий инжир и лотос, которыми восхищаются взоры богов…

Так провозгласил писец под приглушенные аккорды кифар, и гости подняли полные кубки.

Сетне выбросил свои цветы, чтобы Гейла могла задержаться рядом с ним. Она сплела травяной венок у него на лбу, – венок, в котором сияли нежные асфодели, и покрыла его парик ароматической пудрой и маслом, смешанным с весенними настоями. Он хотел пить только налитое ею вино, опьяненный прикосновением рабыни больше, чем сладким фиалковым напитком.

Он наслаждался очарованием, которое излучала чужеземка, смешанным очарованием, подобным ненависти, трансформированной в желание, тем, которое защищает прекрасные народы от их завоевателей. Он впервые заметил, насколько более гибкой, чем египетские косы, была грива волос, которую она перекинула через плечо. Он сказал ей об этом.

– Это досталось мне от матери моей матери, – сказала Гейла. – Она родилась на иранском плато, далеко за пределами Ниневии. У тамошних женщин и даже у мужчин такие волосы.

Один из гостей обратился к рабыне:

– Белокожая девушка с бездонными глазами, будь осторожна, наполняя мой кубок! Я подобен озеру в стране Куш, в которое беспрерывно льется река, не имея возможности наполнить его. Как только река останавливается, бассейн пересыхает. Я томлюсь, как цапля среди песков, собака среди благовоний, виноградная лоза в водоеме!..

Оратор с лицом ярким, как печь пекаря, демонстрировал огромную пропасть своего мясистого рта. Гейла наполнила его кубок; он осушил его одним глотком, а затем снова протянул, к изумлению остальных гостей.

– Хвала тебе, достойный сын потомков Шесу-Хора, который сожрал целого барана! – воскликнул Анхи. – Тот, кто чтит вино, приносит удачу хозяину!

Тем временем хозяйка и ее служанки отправились в приемные покои. Гости последовали за ними; раб с чистым голосом объявил о выступлениях мимов и танцоров. Появился худощавый серьезный человек, одетый в синюю тунику. Он подражал голосу онагра, лаю собаки, крику верблюда, рычанию льва, скрежету пилы, пению флейты, ярости водопадов и жалобной грации фонтанов. Он с привычной легкостью изображал торговца и воина, борца и акробата, иерограммата[4], обладающего тонким почерком, пьяницу, шатающегося по дороге, горбуна, калеку, заику и слепца.

Толпа умирала от смеха, но оставалась ненасытной; серьезность пантомимы умножала смех.

Воцарилась тревожная тишина, когда актер заставил голоса раздаваться из разных углов комнаты – редкий трюк, который пришел из земель Химеры, расположенных далеко за пределами Месопотамии и Ирана, и казался настоящим волшебством; для его исполнения требовалось особое разрешение жрецов. Многие верили, что пантомима заставляет говорить души, отклонившиеся от своего великого путешествия. Женщины побледнели. Танцовщицам пришлось отвлечь внимание публики; они изображали акты любви, неистовую негу, возбуждающую чувства мужчин, и сладострастную грусть, в которой смерть сочетается с удовольствием.

Музыка, поначалу еле слышная, скрытая, как подземный ручей, расширилась от человеческих вздохов. Запах пота смешивался с ароматами, юношескими голосами, гармонией флейт и лир, отчего сердца неистово колотились, а голоса гостей становились дикими. Сетне встал, чтобы поискать дочь Залива, но ее уже не было в комнате. Он сделал несколько шагов и обнаружил ее рядом с Анхи, лицом к лицу с мумией, эмалевые глаза которой, казалось, смеялись над мимолетными удовольствиями живых.

– Позволь мне, божественный хозяин, восхвалить твой пир, – сказал молодой человек. – Его красота достойна твоей великой славы.

– Удовольствие друга – лучшее вознаграждение для хозяина, – ответил тот.

Хозяйка, чьи годы находились уже на пороге дряхлости, добавила:

– Приятнее радовать тех, чья молодость сияет, будто только что выкованный клинок.

Их приветливые улыбки ободрили юношу, и, привлеченный смелой атмосферой танца, он сказал:

– По правде говоря, вы собрали у себя все приятное, что производит питательная земля и разнообразный труд людей: вина, редкие фокусы, ловкие танцы и очаровательных рабынь. Та, что осыпала меня цветами и ароматами, коротко говорила с моим сердцем. Воистину, я бы отдал за эту девушку десять пятилетних быков, откормленных на пастбищах Хеннаи! Я бы также отдал двух быков за младенца, ее брата.

– Полководец с проницательными глазами, – ответил хозяин, – прежде чем отправиться торговать в земли за Красным заливом, мой брат поручил Гейлу нашему попечению. Это было за сорок дней до солнцестояния, почти два года назад, когда река готовилась удобрять посевы. Гейла была как ребенок, ничтожная и печальная, в ее глазах читался привкус смерти, но лицо и манеры казались многообещающими. Мой брат доверил ее мне на два года, после чего, если он не сообщит об обратном, я смогу продать ее любому, кто предложит справедливую цену. Десять дней отделяют нас от этого крайнего срока; я долгое время не получал никаких известий, но заезжие купцы подтвердили, что мой брат жив и все еще торгует где-то за пределами страны Ба[5]. Несомненно, он забыл свою рабыню, и я могу, если тебе так угодно, обменять ее при следующей луне на десять пятилетних бычков.

– Значит, ваш покорный слуга может рассчитывать на то, что вы отдадите ему предпочтение? – дрожащим голосом произнес Сетне.

Хозяйка доброжелательно созерцала его, будучи уже в том возрасте, когда женщине нравится доставлять удовольствие красивым молодым людям не только телом.

– Даже если бы нам предложили на шесть волов больше, мы бы сохранили рабыню для тебя.

– Ты можешь на нее рассчитывать, – великодушно добавил хозяин. – Слово моей супруги нерушимо, как диоритовый камень. Счастлив тот мужчина, чье удовольствие зависит от ее обещания. Счастливы все те, на кого она благосклонно посмотрит. Я, ее супруг, потомок того же отца, но другой матери, знал, что она была первой среди женщин, столь же искусной в управлении землями, как и в вышивании тканей, столь же изобретательной в создании процветания своего мужа, как и силы его детей, искусной во всех без исключения ремеслах. Благословен будь мой отец за тот день, когда он благословил наш брак.

Так говорил хозяин с увлажнившимися глазами, тронутый благожелательной атмосферой сладкого вина и веселого пиршества.

– Нетрудно быть хорошей женой для мужчины, которому доставляет удовольствие жить с ней. Его присутствие так же приятно, как финиковая пальма на холме. Когда Анхи отправляется на свои далекие пастбища, самый ничтожный из его слуг вздыхает о его скорейшем возвращении, – ответила на похвалу его супруга.

Женщина говорила голосом более уверенным, чем у старика, точными фразами писца; можно было догадаться, что она держала скипетр управления семьей в руках всю свою жизнь.

Сетне приложил руку к сердцу.

– Вплоть до далеких номов, дорогая хозяйка, ваша слава распространилась среди благодетельного народа ибисов[6].

Танец закончился; тут и там попадались хлебнувшие лишку гости, которые уснули, прислонившись к стене; другие налегке вышли через вомиторий[7]. Атмосфера становилась невыносимой, насыщенной прогорклыми запахами, дымом ламп и невоздержанным дыханием гостей. Мудрейшие из них подали сигнал к отправлению, назвав рабам своих носильщиков и поблагодарив господина и его жену изящной фразой.

На границе садов, когда Сетне собирался пройти через пилон[8], он снова встретил жреца Амона, который сказал ему:

– Не забывай, в храме Тутмоса ты найдешь хозяев, которые будут рады тебя видеть.

Их маршруты были различны, и молодой человек оказался наедине со своими носильщиками. Ему было невыносимо сидеть в праздности; лоб горел, конечности жаждали движения, а сердце переполняло волнение. Он слез с паланкина и пошел пешком.

На плоти Хатхор, заполняющей мир сверху донизу, пронизанная лунным светом вышивка звезд казалась более нерешительной, словно пропитанная с робким мастерством голубым маслом. Вздыхающую равнину, расколотую, как шкура носорога, после бурного дня окутывали магия прохлады, текучий свет и тишина. Между склоненным папирусом и мертвой травой угадывалась река, а иногда хижина из глины и тростника, гнездо какого-нибудь рабочего или бедного ремесленника, движущаяся вечность пирамиды или далекого храма на горизонте.

Сетне был захвачен силой вещей. Можно было подумать, что его двойник, время от времени покидающий его, возвращает уверенность равнине ожидания, земле, готовой к плодородному поцелую Нила, которым она вскоре будет пронизана. В голове юноши смешались сады Анхи, паническое бегство рабынь к красной печи луны и дочь Залива, перекидывающая свою ниспадающую гриву через плечо. Он был поражен риском прожитых дней, самим своим существованием и существованием других, просторами Нут, богини неба, и в очаровательном головокружении почувствовал эфемерность и бессмертие себя и окружающего: пара над травой, отражения на воде, но также и самой Вселенной, причудливого и хрупкого мирка, без которого все остальное не существовало бы.