Паланкин Сетне остановился перед пилоном, покрасневшим в лучах заката. Это было в мае месяце, недалеко от Фив; воды в Ниле стояли на низком уровне; земля Египта, суровая, сухая и несчастная, томилась в ожидании наводнения. Сетне дважды постучал. Раб-кушит провел его по восхитительно прохладным садам: фонтаны, пахучая мякоть цветов, шелест листвы, изящество птиц, плавающих среди лотосов на голубых прудах, и длинные аллеи платанов приглашали к обильной чувственности и снисходительному безделью. Молодой человек увидел зернохранилища, склады и конюшни с огромными запасами ячменя, фруктов, бобов, лука, фиников, оливок и масла, поскольку Египет традиционно жил богатствами своей природы, один лишь вид которых способен успокоить душу.

Пройдя мимо портика и пилонов, на которых стояли стражники, Сетне увидел внутренние дворики. В центральном располагалось жилье семьи; оно было наименее роскошным из всех построек. Молодой командир фаланги вошел в третий, где находились приемные покои. Он услышал чистые юношеские голоса и стройную гармонию музыкальных инструментов.

Через открытую дверь было видно огромное солнце, садящееся за медное море.

– Приветствую тебя, Сетне, сын Ранеферки, твое присутствие делает честь этому дому, – сказал молодой человек, сын хозяина дома, вводя командира фаланги в украшенную росписью комнату.

Раб наполнил сиенитовую вазу чистой водой и омыл ноги Сетне, пока тот созерцал красную лань, пробегающую между двумя платанами – картину на стене, выполненную в изящном незамысловатом стиле.

Очистившись, Сетне вошел в просторную комнату, где уже горели вечерние лампы. Он подошел поприветствовать хозяина и хозяйку, восседавших на высоких сиденьях из черного дерева с инкрустацией. Повсюду стояли оригинальные столики, украшенные росписью, занавеси, сотканные в Ниневии или Фивах, маленькие статуэтки знакомых форм, сверкающие яркими цветами или позолотой, а потолок услаждал взор легкими и живыми линиями, ритм которых был мягким, как пение флейты.

После паузы хор зазвучал в задней части зала. Приглашенные гости собрались за маленькими столиками: мужчины с густыми квадратными церемониальными бородами, женщины в огромных париках, усыпанных жемчугом. Молодые обнаженные рабыни разносили вино и свежие фрукты. Одна из них подошла к Сетне и вплела гладиолусы в его волосы. Пояс из биссуса[1] украшал ее чресла. На ней не было никакой другой одежды, лишь длинные, чуть голубоватые локоны волос, откинутых набок, как грива кобылы. Судьба предназначила ее для ложа царевича или жреца, придав совершенство конечностям, маленьким изогнутым ступням и дерзкой груди, а продолговатым глазам угрожающую мягкость, которая подчиняет волю мужчин. Похоже, она еще не знала любовных утех. Сетне задрожал от удовольствия, когда она вплетала цветы ему в волосы. Мечты ярко вспыхнули от трения юных грудей о его плечо и от проворных пальцев, поправляющих гладиолусы.

Закончив, дева не отвела глаза от молодого человека; произошел своего рода обмен молодостью, энергией и красотой. Голосом, едва слышным среди стройного пения и переливов музыки, он произнес:

– Назови мне свое имя и свою страну.

– Я Гейла, дочь Руба, – сказала она. – Я родилась в племени Бене-Ашер, на дальнем берегу Красного залива.

У нее был необыкновенный голос, одновременно чистый и глубокий, ласкающий, тревожный и чувственный, голос, гармонировавший с ее взглядом. Вздрогнув, опасаясь оскорбить ее, хотя она была всего лишь рабыней, он сказал:

– Ты девственница, не так ли?

– Я служила многим мужчинам, – просто ответила она.

Он был недоволен, ибо относился к редкому в те времена числу мужчин, которые предпочитали девственниц тем, кто был готов к любовным утехам. Однако его дурное настроение исчезло перед тревожной улыбкой рабыни, и юноша мягко продолжил:

– Пусть твоя судьба, дочь Залива, будет такой же приятной, как твоя лучезарная юность.

– Да одарит тебя Аот мудростью и славой, господин, а Пара защитит от любой западни[2].

Эти странные имена не вызвали в его сердце никакого неудовольствия. Рабыня отошла, чтобы украсить нового гостя. Печальный молодой вождь старался прислушаться к гармонии арф, флейт, кифар и песни, прославляющей вино.

Следуя совету певца, Сетне опустошил кубок; счастливые образы витали в его фантазиях.

«Что за дух храбрости обитает в вине?» – задал он себе вопрос.

Песня прервалась, и хозяин дома провозгласил:

– Дорогие гости, посланные богами, чтобы наполнить мое жилище радостью более яркой, чем цветущая акация и нелумбо[3], некоторые из вас захотят насладиться дыханием садов перед едой, другие предпочтут спокойные игры; пусть каждый следует желанию своего сердца!

Сетне предпочел сады по душевной склонности и в надежде найти там рабыню из Залива, потому что она исчезла из комнаты.

Фиолетовая пелена сгущалась над высокими деревьями, светлыми дорожками и прудами с разноцветными рыбками. Были зажжены смоляные факелы, а подростки пели в кустах под тлеющую истому зарождающихся звезд. Легкое возбуждение от вина делало жизнь Сетне странной и великолепной. Среди прелестных тел рабынь, несущих факелы, он искал юную Гейлу.

С ним заговорил человек, которого он не знал.

– Клянусь Аписом, хороша свежесть, исходящая от местных звездочек!

Они стояли на краю пруда, где в свете факелов бодрствовали ибисы и гуси, а в прозрачной воде сновали юркие рыбки. Вавилонские деревья купали элегантные и трогательные зеленые локоны в темной глади. Аромат благовоний, ценных пород дерева и цветов, любящих темноту, пылко внимал юношеским певучим голосам.

– По правде говоря, – ответил Сетне, – Анхи, наш любезный хозяин, знаток пиршеств. Его вино согревает сердце, а рабыни прекрасны, как звезда Осириса.

– Но прежде всего он обладает гармонией музыкальных инструментов, которым нет равных от нильских порогов до моря, и певцами, которые могли бы петь перед фараоном.

Сетне увидел, что незнакомец носит украшения жреца. Его накладная борода была в локоть длиной, а на лице застыла тревожащая неподвижность, – неизменный спутник священного статуса.

– Да, музыка прекрасна, – согласился Сетне, который наслаждался ею, на самом деле не слишком прислушиваясь.

– Это язык мира, – ответил жрец. – Он разлит во всей земле и во всей человеческой науке. Молодая женщина, которая поет для нас, – слабая, хотя и очень красивая часть этого таинства. Будь наш слух достаточно тонким, мы услышали бы, как поют камни и травы.

Сетне слушал без удивления, привыкший к обществу жрецов и их необычным речам.

– Вероятно, вы правы, – серьезно сказал юноша. Но он все еще искал дочь Залива.

Жрец продолжил:

– Будьте уверены, ни один цветок не раскрывается без таинственной песни, и молодые женщины, приверженные ей, красивее тех, кто был зачат вне гармонии, подобной той, которую мы слышим сейчас.

Сетне, неподвижный и обшаривающий сад пристальным взглядом, казалось, внимательно выслушал эти странные слова.

– Хотя ты носишь одежды воина, – заметил жрец, – ты, кажется, не без удовольствия слушаешь речи писца…

– Та, кто произвела меня на свет, была дочерью жреца, – ответил Сетне.

Его собеседник, казалось, обрадовался этим словам.

– Я Кнум, сын Себы, – заявил он. – Моя семья служила Амону на протяжении шести поколений.

Их беседу прервала группа подошедших молодых людей. Среди них был товарищ Сетне, командир фаланги, человек с толстыми губами и горящими глазами, он воскликнул:

– Вперед! Анхи разрешает нам охотиться за прекрасными рабынями до самого конца сада!

Сетне с лихорадочной досадой осознал, что ревнует Гейлу. Пыл, подобный тому, который побуждал его к битвам, опалил его виски.

– Я пойду с тобой! – воскликнул он.

– Что? – изумился жрец, который, будучи увлеченным беседой, рассчитывал, что молодой человек выслушает его. – Значит, ты такой же, как другие?

Но Сетне уже вырвался вперед, как молодой конь среди стада онагров. Жрец вздохнул и обратил свою речь к равнодушно застывшим в пруду цаплям.

Молодые люди добрались до высоких терпентиновых деревьев, где едва взошедшая луна отбрасывала молочный отсвет в темноту. Не договорив, они резко умолкли. Неосязаемое присутствие молодых рабынь придавало таинственности момента сладострастную тоску. Внезапно послышался какой-то звук и блеснуло что-то белое.

– Вот они!

Мужчины побежали, ведомые ярой чувственностью, то и дело задевая лицами гибкие ветки. Среди колонн показалась луна, огромная, окровавленная и мрачная, как ниневийская печь, разожженная для жертвоприношения. Проворные рабыни спешили к ней; казалось, они хотят броситься в эту кипящую бездну; но молодые люди были быстрее. Сетне первым добрался до беглянок.

Те испуганно остановились, окруженные ликующими мужчинами. В красноватом свете их яркая процессия казалась средоточием земных услад; их бледные покрывала, спускающиеся с одного плеча и прикрывающие лишь крохотный уголок тела, придавали желанию пикантности. Похоть, ненавистный стимул любви, бурлила в мужской груди.

– Твой выбор! – сказали молодые люди Сетне.

Сетне наблюдал за лицами женщин. Не узнав дочь Залива, он пребывал в нерешительности. Ибо в то же время в нем пела яркая молодость, и, подобно туманной пелене, воспоминание о глазах Гейлы омрачало удовольствие от охоты. Затененное небо, мягкая земля, пение цикад и аромат акаций, казалось, слились воедино в его существе и возбуждали чувственность. Его мысли сталкивались, подобно слиянию рек, песка на ветру и свирепых ос; его желание ревело, как лев, спрятавшийся за дюнами… Он вспомнил рабыню, устремившую на него свои прекрасные таинственные глаза.

Однако страх перед тем, что его преследование было напрасным, опустошил его разум. Опасаясь насмешек, он сказал ближайшей из женщин:

– Следуй за мной.

Сначала он шел молча. Затем остановился, чтобы осмотреть свою пленницу. Это была волоокая сирийка, почти хорошенькая, пухленькая, с глупым выражением лица. Это вызвало у него неудовольствие.

– Кроме вас в даре хозяина не было других рабынь? – спросил он.

– Не могу знать, господин. Я думаю, одна из нас скрылась ото всех. Она ведь бежала быстрее нас. Ее зовут Гейла, дочь Залива.

Они продолжили прогулку. Между колоннадами вспыхнул свет факелов, смешавшись с лунными лучами над прудами с рыбками.

– Ее здесь нет, – сказала рабыня.

Он мягко отстранил ее и побежал к скипидарным деревьям. Бледная фигура скользнула перед ним. Он услышал топот легких ног по земле. Несколько раз он едва не ухватился за тонкий поясок из биссуса. Серебристый смех разрывал заросли; он видел только свисающие ветви или щетинистый подлесок. Наконец юноша сел, усталый и огорченный, в конце тропинки, перед равниной, открывающей вид на Фивы.

Неподалеку раздался смех. Подняв взгляд, он увидел Гейлу, оказавшуюся подле него. Повернутая лицом к востоку, дева могла соперничать белизной кожи с алебастровой Исидой, волосы отбрасывали искрящуюся тень. Его захлестнуло полное нежности желание. Он попытался привлечь рабыню к себе.

– Ты меня не поймал, – возразила плутовка. – Я пришла сама. У тебя нет никакого права на меня.

Она отпрыгнула назад и оказалась вне пределов его досягаемости.

– Я имею право на тебя! – крикнул он. – Вернись.

Она вернулась с улыбкой на устах. Он смотрел на деву в каком-то мистическом ужасе. Вдыхал запах ее волос, таких же пахучих, как границы пустыни, где первые робкие ростки предвещают божественные пастбища. Затем дрожь ревности пробежала по его телу.

– Почему ты не хочешь быть моей, когда ты знала так много мужчин? – спросил он.

– Это мое право – не принадлежать тебе. Если бы ты поймал меня, я бы не оказала никакого сопротивления. Никто еще не брал меня с моего собственного согласия.

Он крепко обнял ее.

– А если бы я захотел тебя прямо сейчас?

Она засмеялась, но ее смех больше не был серебристым; он был тревожным, таинственным и мрачным.

– Что я могу поделать? Я бы снова уступила силе.

– Но это бы тебя разозлило?

– Почему такая ожидаемая вещь должна меня раздражать? Я не свободна. Так какое это имеет значение?

Он усилил хватку, воспламененный искушением насилия. Затем, пораженный, опустил руки. Опьянение пульсировало в его теле. Завороженный взглядом Гейлы, юноша заколебался.

– Ах! – воскликнула она. – Знаки не обманули меня. Наши жизни тесно связаны. Я поняла это в тот самый момент, когда вплела цветы в твои волосы; амулет, который ты носишь на груди, – это изображение моего отца; черты твоего лица благоприятны. Твои планы непременно сбудутся, и ты станешь великим военачальником.

Он вздрогнул. Суеверная доверчивость овладела его душой. Он вспомнил, что женщины Красного залива, все равно, египетские или арабские, обладают даром пророчества.

Гейла поняла, что может рискнуть.

– Меня продадут через восемь дней, – страстно заявила она. – Купи меня! Я сделаю трудные вещи легкими для тебя. Мужчине, который хочет управлять жизнью, не обойтись без женщины. Она легко проскользнет везде, где его заметят. Женщина невидима, она способна прятаться, как маленькое насекомое. Я также буду наложницей, лишенной ревности, потому что меня насиловало так много мужчин, что я могу любить своего господина как мать и быть источником удовольствия для него, нисколько не завидуя радости, которую он получает от других чресел…

Он слушал, очарованный неясной силой.

– Если я тебе не нужна, – сказала она, – ты можешь продать меня снова; я красива; я стану еще красивее. В любом случае ты больше не продашь меня, потому что я знаю секреты, которые стоят в двадцать раз дороже моей цены. Ты первый мужчина, которого я хочу видеть хозяином; ты также будешь первым, кому я буду служить не только своим телом и многими трудами, но и всей душой. Судьба сказала свое слово.

Он поверил ей либо потому, что был подготовлен тончайшими предчувствиями, либо потому, что им двигало неистовое желание, которое он испытывал к ней. И это было грандиозным событием в его жизни.

Все вдруг изменилось – его судьба пошла по странному пути, о котором он доселе не задумывался.

– Я куплю тебя, – сказал он.

Он был человеком слова, как в силу врожденной чести, так и сильнейшей потребности верить слову других.

– Ты не раскаешься в этом, – призналась она, садясь у его ног.

Тихая мягкость звезд просачивалась между пальцами. Можно было различить цаплю, спящую на одной ноге, а иногда и суетливо пробегающее животное, птицу с шелковыми крыльями или мохнатых ночных насекомых; вдалеке на оливковой равнине вырисовывались очертания пирамиды, бледного храма, хижины из папируса и финиковых пальм.

Внезапно она сказала:

– Также необходимо выкупить моего брата, который еще ребенок. Я спасла его от беды, приключившейся с моей семьей, и мне удалось сохранить его во время нашего рабства. Звезды благоволят ему; его присутствие приносит удачу.

Египтянин сделал знак согласия. Ему было несложно заплатить дополнительную цену за маленького мальчика; но он хотел узнать больше о происхождении Гейлы.

– Кем были ваши люди и как они погибли?

Гейла устремила перед собой взгляд, полный глубокой печали.

– Мой отец происходил от бесчисленных вождей племени Бене-Ашер. Наши пастбища простирались от востока до западных предгорий. Их пересекала река. Скота, корма для него и зерна имелось в избытке. У нас также было золото, серебро, ожерелья, серьги-подвески, крашеная и вышитая шерсть. Дауры пришли на бронзовых колесницах и лошадях, более быстрых, чем южный ветер; они явились вечером, ведомые предателями из нашего племени. Мою мать изнасиловали трижды по десять раз на глазах у ее сыновей и дочерей. Затем ей вспороли живот и выбросили внутренности шакалам. Ноги моего отца были переломаны ударами молотка, а грудь вырвана железными клещами; он погиб в печи вместе со своим потомством. С тех пор дауры владеют нашими стадами, нашим оружием и нашими пастбищами, а бене-ашеры влачат жалкое существование в бесплодной пустыне. Мой брат отомстит за нас.

Она говорила глухим и свирепым голосом. Ее великолепное лицо утратило мягкие, мечтательные черты. Вся ярость ее народа сияла в чудном пламени глаз. Сетне молча рассматривал деву и радовался, чувствуя, что она полна сил. Он заключил ее в объятия и запечатлел на ее алых губах поцелуй, который сделал зарождающиеся между ними узы еще крепче, и спросил:

– Ты все еще уступаешь силе?

– Нет! Мое подчинение будет добровольным.

– Неужели ты не получаешь никакого удовольствия от поцелуев своего хозяина?

– Теперь они, конечно, не доставят мне удовольствия… но какое это имеет значение для моего хозяина? Он не должен знать…

Он не ответил, смущенный покорностью рабыни. В саду раздались голоса, созывающие гостей на пир.

– Пойдем, – сказал он. – Если смогу, я поговорю об этом с Анхи сегодня же вечером.

– Тот, кто способен быстро принимать решения, – ответила она, – создан для великих свершений.