Планер был не более чем в двадцати метрах от земли. Он почти опрокинулся и, падая отвесно, должен был разбиться, когда Тарг скорее инстинктивно, чем осмысленно, его выровнял. Легко описывая изящные спирали, он понесся до самой границы усадьбы. И, опустившись на землю, хранитель планетника замер на месте, пораженный скорбью перед огромным провалом – воплощенным хаосом. Там, во мраке Земли, лежали существа, которых он любил больше самого себя.

Долгое время мысли в беспорядке кружили в голове бедного человека. Он не думал о причинах катастрофы, он видел в ней лишь беспощадную жестокость и смутно связывал ее со всеми несчастиями последнего времени. Беспорядочно проносились перед ним различные образы. И неотступно видел Тарг перед собой своих любимых, какими он покинул их. Затем спокойные силуэты родных уносились, изгнанные неизъяснимым ужасом. Раскрывалась земля… И он видел, как они исчезали. Ужас зловещей маской застыл на их лицах. Они звали того, на которого возлагали надежды и который, может быть, в самый час их смерти думал, что победил судьбу…

Когда наконец он был в состоянии размышлять, то попытался представить себе, как произошла катастрофа. Было ли это новое землетрясение? Нет! Ни один сейсмограф не отметил ни малейшего толчка. Притом же, помимо нескольких гектаров оазиса и пустыни, усадьба, собственно, одна оказалась пострадавшей. Происшествие объяснялось побочными обстоятельствами: глубоко подрытая почва не выдержала тяжести здания и провалилась. Таким образом, несчастье, сгубившее последние надежды, даже не было крупным естественным катаклизмом, а всего лишь ничтожной случайностью.

Но Тарг полагал в этом проявление той же мировой воли, которая осудила на смерть оазис.

Его скорбь отнюдь не парализовала его деятельности. Он исследовал развалины, но в них не заметно было никаких следов человеческих рук. Аккумуляторы энергии, рытвенные машины, плуги, бороны, планеры, моторы, дома – все исчезло под бесформенной массой скал и камней. Где же погребены были Эра и дети? Расчеты допускали лишь приблизительные и, может быть, ошибочные определения, и действовать приходилось наугад.

Тарг сконцентрировал на северной стороне все необходимые для расчистки и раскопок машины и, сосредоточив протоатомическую энергию, приступил к гигантскому провалу. Целый час ревели машины. Домкраты поднимали камни и автоматически отбрасывали их в сторону. Кобальтовые параболоиды вынимали щебень, и молоты, по мере надобности, медленными и всесокрушающими ударами обтесывали края обвала. Когда траншея достигла двадцати метров в длину, то показался один планер, затем большой планетник со своим гранитным подножием и принадлежностями, затем металлический дом.

Их местонахождение дало опорную точку для расчетов Тарга. Предполагая, что катастрофа застала семью поблизости от дома, приходилось раскопки направить к западу. Если же Эра или дети успели броситься к планетнику, который поддерживал сношения экваториала Дюна с Красными Землями (что заставил предполагать случай с Арвой), то раскопки следовало вести в юго-западном направлении.

Тарг установил машины поблизости от этих двух направлений и принялся за работу. Огромные машины были настолько очеловечены неисчислимыми усилиями поколений, что обладали всей мощью и аккуратностью движения ловких рук. Они подымали целые скалы и плавно сгребали груды земли и мелкие камни. Достаточно было легкого нажатия, чтобы направлять, ускорять, замедлять или остановить работу. В руках последнего человека они представляли силу, которой в первобытные времена не обладали целые племена и целые народы.

Показалась металлическая кровля дома. Она была покороблена, согнута и местами пробита камнями. Но по известным признакам ее легко можно было угадать. Со времени прибытия в экваториал Дюн она служила кровом для всех нежностей, мечтаний и надежд последней человеческой семьи. Тарг остановил начавшие подымать ее машины и смотрел на нее с нежностью и страхом. Что за тайну скрывала она? И какую драму раскроет она злополучному узнику горя и непосильных трудов?

Долгие минуты хранитель сомневался, начинать ли свою работу. Наконец, расширив одну пробоину, он проскользнул в жилище.

Комната, в которую он попал, была пуста. Ее загораживали несколько камней, которые оторвались от стены и раздавили постель. Стол был разбит вдребезги. Камни также расплющили несколько ваз из мягкого алюминия.

Зрелище это носило безразличный характер материальных разрушений. Но оно рисовало самые трагические сцены. Весь дрожа, Тарг прошел в соседнюю комнату; она, как и первая, была пуста и разрушена. Постепенно он осмотрел все уголки дома. И когда он был в последней комнате, в нескольких шагах от входных дверей, то удивление примешалось к его тревоге.

– А впрочем, – прошептал он, – вполне естественно, что при первом признаке опасности все выбежали наружу.

Он пытался представить себе, каким образом произошел первый удар, а также что Эра могла подумать об опасности. Но его осаждали лишь противоречивые впечатления и мысли; и только в одном он был твердо убежден: семья инстинктивно должна была кинуться к планетнику Красных Земель. Так что туда же и было разумнее всего направить свои розыски. Но только как? Достигла ли Эра планетника или же она погибла дорогой? На ум ему пришли те слова, которые пролепетала Арва. Здесь, на месте, они приобретали окончательный смысл. Эра или кто-нибудь из детей, а может быть, даже и все они почти наверняка дошли до этого места. Следовало как можно скорее возобновить работы, что, впрочем, не мешало начать прокладку траншеи через всю местность.

Приняв это решение, Тарг открыл двери и приступил к беглому исследованию; но глыбы скал и щебня представляли в том непреодолимые препятствия. Он вернулся через крыльцо и снова пустил в ход юго-западные машины. Затем он расставил машины с севера и приказал им прокладывать траншею. В то же время он следил и за Арвой, летаргия которой мало-помалу приняла характер нормального сна.

Затем он стал ждать, не спуская внимательных глаз с машин. По временам он коротким жестом поправлял их работу, по временам, чтобы исследовать почву, он останавливал какой-нибудь заступ, лезвие или турбину. В конце концов Тарг увидел скрученный и согнутый высокий стержень планетника и его сверкающий рупор. С этого момента он не отрывал глаз от работы машин. Теперь трудились лишь наиболее послушные механизмы, которые, по обстоятельствам, ворочали огромные камни или подбирали мелкие обломки.

И он испустил жалобный, подобный предсмертному стону крик… Пред ним мелькнул тот гибкий и живой свет, который Тарг заметил в день катастрофы среди развалин Красных Земель. Сердце его замерло. Зубы стучали, словно его знобило. С полными слез глазами молодой человек остановил все машины, оставив в действии лишь металлические руки, которые были более ловки и нежны, чем человеческие.

Затем он остановил все и с глухими рыданиями прижал к своей груди это тело, которое он так страстно любил…

Проблеск надежды… Ему показалось, что Эра еще не остыла… В лихорадочном возбуждении он приложил к ее бледным губам гигроскоп.

О нет! Она исчезла в вечной ночи.

Долго он смотрел на нее. Эта удивительная женщина открыла ему поэзию старых времен; мечты необычайной свежести преобразили для него мрачную планету. Эра была любовью во всем том, что у него было обширного, чистого и вечного. И когда он держал ее в своих объятиях, ему казалось, что возрождалась юная бесчисленная раса.

– Эра! Эра! – шептал он. – Эра, свежесть мира! Эра, последняя мечта людей!..

Затем его душа рванулась из пут, преодолевая напряжение. Диким и горьким лобзанием он тронул волосы своей подруги и снова принялся за работу.

Постепенно он нашел их всех. Минерал проявил себя в отношении детей менее жестоко, чем к молодой женщине. Он пощадил их от медленной смерти и от невыносимого истощения сил. Камни продавили им головы, размозжили сердца, размололи туловища…

Вот тогда Тарг упал на землю и залился бесконечными слезами. И обуявшая его скорбь была необъятна, как мир. Он горько раскаивался, что боролся с неумолимым роком, слова умиравшей в Красных Землях женщины звучали, проходя сквозь пелену его скорби, как похоронный звон Вселенной…

Чья-то рука коснулась его плеча. Он вскочил. Пошатываясь, к нему наклонилась Арва. Она была так подавлена, что не могла рыдать. Но все возможное для слабых созданий отчаяние отражалось в ее очах. Глухим голосом она прошептала:

– Надо умирать! Надо умирать.

Глаза их встретились. Всю свою жизнь, в реальном ли мире или в мечтаниях, они глубоко любили друг друга. Им была страстно близка общая их надежда, и в бесконечном горе их страдания были тоже общие.

– Надо умирать! – эхом повторил он.

Затем они обнялись, и в последний раз два человеческих сердца бились одно подле другого.

И тогда она молча поднесла к своим губам склянку с фидием, с которым никогда не расставалась. Так как доза была огромна, а слабость Арвы слишком велика, то эвтаназия длилась лишь несколько минут.

– Смерть! Смерть… – шептала умирающая. – О, как могли мы ее бояться!

Ее глаза затуманились; блаженное спокойствие разгладило губы, и мысль уже совершенно улетучилась, когда последнее дыхание вырвалось из трепещущей груди.

И теперь на всей Земле оставался лишь один человек.

Сидя на глыбе порфира, он погрузился в свою печаль, в свои думы. Еще раз он совершил великое путешествие во тьму минувшего, которое так пламенно разжигало его душу. И сначала ему грезилось первобытное, еще теплое море, где клокотала бессознательная и бесчувственная жизнь. Затем явились слепые и глухие существа, одаренные необычайными силами и беспредельной плодовитостью. Народилось зрение. Божественный свет создал свои миниатюрные храмы. Познали свое бытие рожденные солнцем существа. И показалась твердая земля. Водное население рассеялось по ней; бесформенное, неопределенное, беззвучное. За три тысячи столетий они выработали себе изящные формы. Насекомые, лягушкообразные и пресмыкающиеся наполнили леса гигантских папоротников. И когда деревья распростерли свои великолепные стволы, то появились и необъятные пресмыкающиеся. Динозавры были ростом с кедр, птеродактили носились над огромными болотами… В эти времена народились и первые млекопитающие, хилые, неповоротливые и глупые. Они бродили, такие жалкие и маленькие, что их надо было сто тысяч, чтобы составить одного игуанодона. В течение многих тысячелетий их существование остается незаметным и почти сомнительным. Тем не менее они множатся. Приходит время, когда наступает их очередь, и тогда их порода разрастается по всему простору степей и по всем зарослям лесов. И теперь они занимают место колоссов. Динотерии, античный слон, носорог, бронированный, как старый дуб, гиппопотам с ненасытным желудком, зубры, гигантский лев и массивные, как несколько диплодокусов, кит и кашалот, пасть которого – целая пещера, все они дышали дикой силой.

Затем планета дала укрепиться человеку; его царство было самым жестоким, самым могучим – и последним. Человек был чудовищным истребителем жизни. Погибли леса и их бесчисленные обитатели, все зверье было истреблено или порабощено. И было даже такое время, когда казались порабощенными самые неуловимые силы и безвестные металлы. Победитель овладел даже той таинственной силой, которая сочетает атомы.

– Это самое бешенство уже явилось предвестником смерти Земли… Смерть Земли для нашего царства! – тихо прошептал Тарг.

Дрожь охватила его в скорби. Он думал о том, что все то, что еще живо в нем, без перерывов дошло до него с самого начала. Нечто такое, что жило в первобытном океане, в плодотворящей грязи, в болотах и лесах, на просторе равнин и в бесчисленных селениях человечества, что-то такое никогда не прерывалось вплоть до него… И вот! Он был единственным человеком, который еще трепетал на вновь ставшем необъятным лице Земли!..

Наступила ночь. Небо раскрыло свои чарующие огни, которые знавали триллионы людей. И теперь осталось только два глаза, чтобы на них смотреть… Тарг отличил созвездия, которые он предпочитал прочим. Затем он увидел, как взошло светило-развалина, светило-труп, серебристая и легендарная Луна, к которой он простер свои скорбные руки…

Он зарыдал в последний раз. Смерть вошла в его сердце. И отказавшись от эвтаназии, он вышел из развалин, пошел и распростерся на обнаженной земле, в оазисе, среди железо-магнитов.