Связь между населенными пунктами становилась все более сложной, путешествия более медленными. Поезда ходили только по основным линиям и использовались только для перевозки продуктов питания, товаров, писем и печатной продукции. Почтовая служба работала нерегулярно. Корреспонденция и газеты доставлялись со значительными задержками или терялись. Эпоха гармонии закончилась. После периода безразличия люди начали чувствовать усталость, которая делала их неспособными к работе и продлевала сон. Это оцепенение проявилось лишь в тех районах, где процветали плотоядные.

Там царила лихорадка, убийственное возбуждение, безумное пьянство, которое усиливалось до тех пор, пока не заканчивалось летально. Но этому предшествовал период уныния. Пораженный человек или животное дрожали от холода и валились с ног, издавая стоны, которые не в силах были сдержать.

Температура опускалась до 36°, иногда до 35,5°. Затем резко повышалась и достигала 38°, часто 38,5°. Это было время волнения и безумия. У животных состояние характеризовалось лихорадочными движениями. У людей это чаще всего приводило к фобиям, мании величия или преследования. Вскоре «специфический голод», проявившийся с началом кризиса, стал невыносимым.

В районах, где имелись достаточные запасы мяса, плотоядность практически не наблюдалась: сытная еда могла остановить нападавших. К сожалению, хотя растительной пищи было в избытке, продукты, содержащие животный белок, почти закончились. У людей больше не оставалось консервов; дичь по-прежнему было почти невозможно найти, либо потому, что она была истреблена, либо потому, что укрылась в местах, недоступных для групп, поскольку индивидуальная охота стала невозможной. Что касается домашних животных, то, за исключением некоторых стад, принесенных в жертву давным-давно, все они принадлежали какой-то группе. Их смерть приносила ужасные страдания. Более того, никто не тронул бы животное в своей общине. Голодные кризисы не только не разрушили узы солидарности, но, по-видимому, даже многократно усилили. Люди жаждали только плоти других групп.

Однажды в четверг профессор Лангре с нетерпением ждал газету. Он закончил свой скромный обед из гороха, жареного картофеля, винограда и груш. Горничная начала подавать кофе.

– Газета все еще не пришла? – спросил Лангре.

– Сами знаете, зачем спрашивать? – ответила служанка. – Группа почтальонов производит немало шума!

Это была правда: почтальоны путешествовали большими группами. Процессия, в которой участвовало множество ребят и молодых собак, возвещала о себе криками, смехом и безудержным лаем. За последние две недели «коллективный почтальон» приносил только плохие новости. Вестфальская болезнь распространилась по Пруссии, Венгрии, Польше и юго-западу России. Она присутствовала и в США, на побережье Тихого океана. Тревожные знаки появились по всей планете. В Париже люди стали свидетелями вторжения хищников на Монмартр, Бельвиль и Терн. В окрестностях Лиона пострадало несколько деревень. Большое беспокойство выказывало население побережья Средиземного моря.

В Вестфалии война с хищниками уничтожила практически все население. В Пруссии борьба с каждым часом усиливалась. То же началось в России, Польше и Венгрии, хотя до сих пор во Франции не было зафиксировано ни одного «убийства плотоядными животными».

Жители виллы Лангре пока оставались невредимы. Если они и жаждали мясной пищи, то, по-видимому, это не было чем-то необычным. Они просто страдали, и совсем не так, как люди, вынужденные отказаться от старой привычки. За исключением чувства солидарности, которое было в основном приятным, они обладали нормальным здоровьем и психикой. Но они боялись приближения страшных событий…

Сабина подала кофе. Лангре и Мейраль, слегка возбужденные, молча выпили его. Вдруг с края деревни послышался крик:

– Почтальон!

Крики становились все ближе: уже можно было различить крики детей, лай собак, иногда блеяние коз, карканье ворон. До начала трагических событий почтальон жил в разрушенной башне, где селились эти звери.

Через пять минут Катарина принесла две газеты: «Стенограмму» и «Журнал». В «Стенограмме» осталось всего две страницы, а в «Журнале» – четыре. Лангре лихорадочно развернул последний. Новости были ужасными. Хищничество продолжало распространяться, а количество драк и убийств увеличивалось в геометрической прогрессии. В некоторых районах группы объединялись в альянсы против других групп, придавая резне видимость военного сражения.

– Вы только послушайте! – громко сказал Лангре.

Он прочитал:

– В нескольких гарнизонах русской Польши и Курляндии объявлено осадное положение, связанное с хищничеством. До сих пор удавалось избегать беспорядков среди европейских войск. Причина в том, что почти везде солдаты, численность которых значительно сократилась из-за глобальной катастрофы, имели в своем распоряжении мясные консервы. В Германии, Франции, Англии и других странах Центральной и Западной Европы эти консервы имелись в таком большом количестве, что правительства могли бы раздавать часть из них населению. Правда, военные решительно выступали против этого, а военачальники и интенданты действовали сообща с солдатами.

Жерар отметил, что, к счастью, все склады монополизировала армия. Распространяя запасы среди населения, они вряд ли смогли бы отсрочить кризис, тогда как, если бы запасов не было и солдаты вышли бы на охоту, хищническая война стала бы много ужасней.

Мейраль, державший «Стенограмму», воскликнул в ужасе:

– В Париже и Лионе ситуация ухудшается!

Он передал свою газету Лангре, который прочитал в последних новостях:

– Приходят сообщения о резне, произошедшей из-за нападения диких животных в Бют-о-Кай и на бульваре Рошешуар. Считается, что погибло более ста человек. Подробности отсутствуют. Движение затруднено, а группы, сообщающие об этом, сами небезопасны.

С другой стороны, несколько деревень вокруг Роана охвачены огнем и кровью. Совет министров заседает постоянно, но присутствие групп, связанных с каждым членом кабинета министров, делает обсуждения запутанными. Главное управление полиции практически бессильно по тем же причинам, парижский гарнизон отказывается выступить против «больных».

– Почему же гарнизон отказывается выступить? – спросила Сабина.

– Тут не написано, – сказал Жерар, – но я подозреваю, что дела обстоят именно так. Положение солдат привилегированное… Они боятся себя скомпрометировать.

– Но офицеры?

– Вы же отлично понимаете, что офицеры согласятся со своими солдатами, когда мы захотим претендовать на их консервы. Это тем более нормально, что офицеры неизбежно прикреплены к своим подразделениям. Армия может опасаться, что не будет готова защитить себя, когда война с хищниками как в животном, так и в человеческом облике достигнет своего пика. Поверьте, офицеры предвидят это даже лучше, чем солдаты.

Сабина в ужасе посмотрела на своих малышей.

– Что с нами будет? – вздохнула она.

– Пришло время подумать о защите! – нервно сказал Лангре.

Он размышлял об этом с того момента, как осознал истинное положение дел. Мейраль тоже.

– Мы оказались между двух огней, – сказал старик. – Если болезнь распространится на Париж, город устремится в сельскую местность. Следует ожидать появления орд плотоядных животных. Лион представляет для нас не меньшую угрозу.

– В любом случае, наш район на редкость мирный, – вмешался Жорж. – Хотя и тут запасы мяса иссякают, никто пока не пострадал от растительной диеты.

– Я страдаю! – заявил Лангре. – Но это не повод отправиться на охоту на своих ближних!

– Никогда не сомневался ни в вашем здоровье, ни в вашем настроении.

– Я это допускаю. Но пока что жажда животного белка едва ли выходит за рамки раздражения. Однако это раздражение не только не уменьшается, но, похоже, усиливается. Рано или поздно мы тоже заболеем, превратившись в кровожадных хищников, – и именно от этого надо найти способ защититься.

– Но как? – лихорадочно дрожа, спросила Сабина, притянув к себе детей. – У нас больше нет запасов мяса!

– Мясо может и не быть так уж необходимо, – пробормотал Мейраль.

Удивленные лица уставились на него.

– У меня есть идея! – объявил юноша. – Но позвольте сохранить ее в тайне на несколько дней.