Пятна становились все более многочисленными и отчетливыми, а связь, объединяющая группу, все крепла. И зло – если оно было, – оказалось всеобщим. Оно затронуло все человечество, все животное начало. Повсюду существа образовывали небольшие скопления, объединенные необычной силой. С каждым днем людям становилось все труднее отходить от своей группы дальше определенного расстояния. Это расстояние варьировалось в зависимости от размера поселения и местных условий. Во Франции оно достигло минимума на Лазурном берегу, в Париже и в районе Лиона. Человек чувствовал себя плохо, как только удалялся от близких более чем на триста-четыреста метров. Дальше начались страдания, усугубляемые нарастающей усталостью.

В других регионах предел простирался до семисот метров, в некоторых весьма редких случаях – до восьмисот и девятисот метров.

По выражению профессора Маккарти, западная часть США, южная Англия и северная Италия характеризовались узостью «ареала циркуляции».

По мере развития этого явления социальные и индивидуальные нарушения множились. Индивидуальные поездки стали невозможны. Любое движение, имеющее хоть какое-то значение, требовало перемещения целой группы, в противном случае возникала опасность катастрофы. До конца августа разлуки приносили только страдания; затем они стали смертельно опасными. Энергичные, упрямые или безрассудные люди погибали в больших количествах. «Зона смерти» начиналась на расстоянии от семи до двадцати километров в зависимости от территории.

Группа частично разделяла невзгоды отсутствующего, но никто из ее членов не погибал. Разумеется, любое рассеивание группы было источником общего дискомфорта и боли пропорционально расстоянию: пока группа перемещалась в пределах «зоны циркуляции», возникали более или менее интенсивные, но не болезненные ощущения. Постепенно общественная жизнь преобразилась. Члены одной группы уже не могли работать на большом расстоянии друг от друга. Штаты фабрик, заводов и торговых домов сократились, производство замедлилось, а зачастую и вовсе остановилось. К счастью, обильные урожаи и серьезные потери в населении, вызванные стихийным бедствием, с лихвой компенсировали потери. Автомобильные экскурсии стали практически невозможными: водителю и каждому путешественнику приходилось брать с собой членов своей группы и животных своего поселения. Люди пытались формировать группы автомобилей, придумывая случайные комбинации. Железная дорога все еще предлагала свои услуги, но становилось все труднее находить «совокупные ряды» механиков, водителей, контролеров, членов бригады и пассажиров.

Почти все цивилизованные народы сделались вегетарианцами, поскольку гибель домашних и диких животных ставила под угрозу здоровье и безопасность групп. Люди наблюдали трогательные, странные и причудливые отношения, устанавливающиеся между существами. Нет ничего более необычного, чем процессии бедняков, богачей, собак, кошек, птиц, лошадей, циркулирующие по городам, или группы крестьян, сопровождаемые скотом, за которыми непременно следуют вороны, сороки, сойки, зяблики, снегири, малиновки, щеглы, ласточки, зайцы, полевые мыши, ежи, иногда косули или кабаны.

Короче говоря, движение транспорта было почти так же ограничено, как и в начале глобальной катастрофы, а трудности, возникшие на суше, возникли и на море. Однако обстоятельства навигации создали оригинальные связи. На судах, особенно на судах дальнего плавания, группы возникли среди самих моряков, так что они были привязаны к своему кораблю, как сухопутные жители к своим домам. С другой стороны, чрезмерная подвижность их жизни позволяла морякам избегать уз, сковывающих обычных людей. Эти привилегии, которыми пользовались и некоторые континентальные кочевники, способствовали большей активности водного транспорта. Однако кораблей, стоявших в портах, было в десять раз больше, чем бороздящих моря.

С другой стороны, никакие иные средства связи так и не появились. Обычные телеграфы, радиотелеграфы, телефоны оставались если не нормальными, то, по крайней мере, достаточными. Нехватка кадров компенсировалась более ограниченными потребностями: торговцы, банкиры, промышленники неизбежно отправляли мало сообщений.

До конца августа смертность выглядела терпимой. Пострадали или погибли только те, кто превысил максимальные ограничения, установленные для своей группы. Другим существование казалось чем-то сладким и необычайно интимным. Неведомые доселе радости стряхнули с себя рабство. Эгоизм отчасти заменялся ограниченным, но настоящим альтруизмом: каждый принимал непосредственное участие в жизни группы, происходил приятный обмен впечатлениями и энергиями, если не мыслями.

Никто не оценил эти новые ощущения лучше, чем Жорж Мейраль. Он проводил часы, наблюдая за собой, пытаясь посредством самоанализа понять, что чувствуют другие люди. Он испытывал странные эмоции, которые исходили от птиц, связанных с общиной, загадочные грезы, в которых проступало нечто от темной души собаки и осла, проводил медитации, в которых он обнаруживал в себе отражения мыслей Лангре, прямоты Сабины, свежей порывистости детей…

Прелесть этих эмоций заключалась в том, что они включали в себя как чувство коллективной, так и интимной жизни. И равновесие никоим образом не было нарушено.

Однако те, кто пытался хитрить, подвергались испытаниям. Ведь если мысль оставалась совершенно неразборчивой, то действия имели свои последствия для всей группы, а чувства не могли быть скрыты. Этот недостаток компенсировался растущей солидарностью, которая переносила ненависть, гнев и зависть вовне группы.

В общении также присутствовала определенная «пропорциональность». Восприятие, присущее только двум существам, оставалось для других скрытым. Любовь Мейраля к Сабине была ясно открыта только молодой женщине. Хотя Лангре имел представление об этом и всецело одобрял эту тончайшую связь, он не знал подробностей. Но Сабина восприняла любовь Жоржа с опаской. Часто, когда она мечтала в саду или медитировала в своей комнате, к ее щекам приливал румянец. Именно в эти моменты нежность Жоржа достигала тех всплесков, которые являлись, по сути, душевными бурями.

Сабина защищалась. Из-за стольких страданий и унижений у нее выработалось почти непреодолимое недоверие к мужчинам. Любовь с трудом рисовалась ей в своих очаровательных формах. Сабина видела в мужчинах лишь грубую силу, трагическое рабство, внутреннюю природную жестокость. Не возвращая Мейралю отвратительных воспоминаний о своем браке, она отделила любовь от индивидуального добра и зла и взирала на мир совсем не так, как Федра, а как на всепожирающую и отравляющую жизнь силу.

Сама искренность ее чувств в сочетании с богатством мысли, унаследованным от Лангре, поддерживала ее ужас. Будь она менее пугливой, она лучше предвидела бы разнообразные сочетания страстей…

Порой Жорж был потрясен ответами во время их ментальных дебатов. Он не понимал подробностей, но то, что воспринимал, наполняло его страхом. Более того, это был для него настоящий источник меланхолии. Но по крайней мере, ему не приходилось опасаться соперников. Пока Сабина предается пессимизму, она не покинет отца, и он, Мейраль, останется ее лучшим другом. Он находился на стадии веры в негативное счастье, в счастье присутствия, по выражению одного проповедника.

Наконец, его охватило страдание, которое росло и омрачало его жизнь. Он ненавидел, когда его боялись, хотя сознавал, что стал рабом ситуации. Тревога прервала его сон, когда Мейраль почувствовал, как его охватило беспокойство молодой женщины.

Однажды вечером они прогуливались по саду в медном сиянии сумерек. Жерар пошел по тропинке под липами. Дети играли возле фонтана. Сабина и Мейраль оказались одни на лужайке с подсолнухами, ирисами и гладиолусами. Поскольку сердце ее спутника трепетало от нежности, она тоже волновалась. Пульсации этой тревоги проникали в сердце Мейраля и вызывали у него временами легкий жар.

Наконец он сказал:

– Умоляю… Будь счастлива! Эти часы, возможно, самые прекрасные, которые доведется пережить тебе в юности. И именно тебе это должно нравиться больше всего. Ты свободна, Сабина!

Она слегка покраснела и ответила:

– В самом деле?

Он повернулся к молодой женщине и был очарован ее глазами, залитыми закатным светом, сверкающими локонами ее волос, робкой улыбкой на алых губах.

– Да, – решительно сказал он. – Ты должна мне поверить. Никакое принуждение не придет к тебе, кроме как извне. Разве ты этого не чувствуешь, Сабина?

– Я чувствую твою преданность и твою мягкость, – тихо сказала она. – Никто не внушает мне большей уверенности! Меня пугают обстоятельства и моя собственная душа.

Она опустила свою очаровательную головку.

– Я слаба! – продолжила она с жалобными нотками в голосе. – И я была так несчастна.

– Я никогда не расскажу тебе о своей любви. Ты будешь знать, что она существует, и всё. Я нарушу молчание только тогда, когда ты молчаливо позволишь мне это сделать.

– Как же ты узнаешь об этом?

– Я буду знать, Сабина. В некотором смысле я узнал тебя лучше, чем ты сама себя знаешь.

Она протянула ему маленькую дрожащую руку, и тут их прервал Жерар, вернувшийся к дому.

– Вы читали газеты? – спросил ученый.

Нервничая, он то и дело размахивал каким-то листком. Это был «Эксельсиор».

– Еще нет, – ответил Мейраль.

– Почитайте!

Он показал заголовок и небольшую статью на первой странице.

Странные новости из Вестфалии. Кризис плотоядных животных

Уникальные и тревожные новости приходят из Вестфалии, где, как известно нашим читателям, группизм выражен сильнее, чем в любой другой стране Европы.

В течение нескольких дней в регионе, особенно к востоку от Дортмунда, бушует кризис, связанный с хищниками. Жители страдают от голода по мясу, который с каждым часом становится все сильнее, и у некоторых проявляется в убийственной ярости. Группы крадут скот или жестоко преследуют дичь, которая почти полностью истреблена. В некоторых районах идет настоящая война: люди убивают друг друга; по предварительным оценкам, в результате братоубийственных столкновений погибло несколько сотен человек. Новости нуждаются в дополнительной проверке, поскольку отправлять репортажи опасно и почти невозможно, но в серьезности событий не может быть никаких сомнений.

– Мрачная эпоха снова начинается, – сказал старик. – Мы заплатим за эти два месяца мира. Ах! Я знал, что планетарное приключение еще не закончено!

Он дергался, переступал с ноги на ногу, как норовистая лошадь. Пессимизм проник в его душу, отразившись гримасой на лице.

– Зло приближается на черных крыльях! – продолжил он. – Зло, охватившее жителей Вестфалии, распространится по всей Европе и далее по всей Земле. Следует опасаться чудовищной войны… которая, возможно, никого не оставит в живых! Давайте наконец осознаем, что Зло особенно сильно в Париже и Лионском регионе. Мы оказались между двух огней. Не лучше ли было бы бежать на север или на юг?

– Как мы можем предсказать будущее? Здесь, по крайней мере, у нас есть убежище! – сказала Сабина.

– Ты права, – жалобно ответил отец. – Нас окружает огромное количество случайностей. Масштаб грядущих бедствий не поддается исчислению. И все же мы должны думать о своей защите.

– Кто знает, будет ли у событий в Вестфалии продолжение, – вмешался Жорж.

– Как ты можешь говорить такие слова! – страстно ответил Лангре. – Видели ли мы когда-либо с начала катастрофы хоть одно явление, которое не завершилось бы само собой?

Мейраль не ответил. Ему хотелось успокоить Сабину, но он, как и старик, надеялся, что это событие не повлияет на нее.

– Мы должны хорошенько подумать о своей защите! – повторил Лангре и пошел в сторону лаборатории.