Однажды утром во время умывания Сабина заметила пятна на руке и груди. Это были очень бледные пятна, едва заметные, с коричневатым оттенком. Хотя их форма была неправильной, контуры состояли из изогнутых линий. Сабина смотрела на них скорее с удивлением, чем со страхом, и пыталась дать им определение. У нее ничего не выходило, в худшем случае они смутно напоминали легкие ушибы.

Пока она размышляла, появилась служанка Сезарина с Мартой и Робером.

– Послушайте, госпожа, похоже, вы не единственная пострадавшая, – сказала она.

Сабина осмотрела детей. На их телах появились те же пятна, но более заметные и распространяющиеся на живот. И тут в душу матери вторглось легкое беспокойство.

– А ты, Сезарина?

Служанка расстегнула лиф. Ее кожа была темнее, чем у Сабины и детей. Потребовалось некоторое время, чтобы обнаружить характерные пятна.

– Ощущают ли дети дискомфорт?

– Нет, госпожа.

– А ты?

– И я нет.

– Удивительно! – протянула молодая женщина.

Тревога приходила и уходила, но огромная радость, которая, казалось, распространялась подобно эликсиру, не позволяла Сабине испытывать негативные эмоции.

«Я должна посоветоваться с отцом», – сказала она себе.

И, завернувшись в халат, пошла искать старика вместе с Мартой и Робером.

Лангре, как и большинство стариков, вставал рано и проводил все это время в лаборатории. В обычное время он бы обеспокоился, увидев Сабину здесь в такое время, да еще с двумя детьми. Однако он почти не удивился.

– Ранний подъем! – сказал старик с улыбкой, ни к кому конкретно не обращаясь.

Осмотрев Марту и Роберта, он стал серьезным.

– Мягко говоря, необычно! – пробормотал он. – И ты сама говоришь…

Сабина приподняла свободный рукав халата. Пятна, редкие на предплечье, множились от локтя. На ощупь они никак не ощущались. Кожа оставалась гладкой и ровной. На первый взгляд они казались однородными, но при беглом осмотре обнаружились полосы, точки и запутанные фигуры.

Лангре взял увеличительное стекло, и контуры сразу же выявили определенную закономерность: они образовывали треугольники, четырехугольники, пятиугольники и «сферические» шестиугольники. Внешние детали стали более четкими. Точки превратились в эллипсы, штрихи были приблизительно параллельны, фигуры имели аналогию с общей формой пятен; также были видны несколько тонких бледных поверхностей.

– Когда-то я имел дело с медициной… и ничего подобного не видел, – заявил Жерар. – Ничего!

Еще несколько минут он наблюдал за грудью маленького Робера, у которого явление было более выраженным.

– А я?

Засучив рукава рубашки, – погода была слишком жаркой, чтобы работать в куртке, – он ничего не увидел. Однако Сабине показалось, что она заметила пятна: увеличительное стекло четко их очертило. Они включали в себя, хотя и в более смутном виде, уже отмеченные особенности. Очевидно, общая неточность и детализация были обусловлены коричневым цветом и ороговевшей текстурой кожи.

– Я же говорил, – мрачным тоном произнес Лангре. – Глобальная драма продолжается.

Впервые за много недель он ощутил возвращение того пессимистического настроения, которое удваивало горечь превратностей судьбы. Его сердце тяготело над ним, как пес на цепи.

– Однако, насколько мне известно, мы не почувствовали никакого дискомфорта, – сказал он.

– Никто! – подтвердила Сабина. – Дети никогда не чувствовали себя лучше.

Мейраль вошел в лабораторию.

– Вы имеете в виду пятна? – спросил он. – Я отметил их вчера вечером, когда ложился спать, не придав им особого значения: тогда их было всего шесть или семь. За ночь число их увеличилось.

– И вы не волнуетесь?

Жорж в недоумении поднял руки.

– Нисколько, – сказал он. – Что-то смутно ощутил, но, прислушавшись хорошенько, обнаружил только любопытство, затаившееся внутри. И знать, что вы все полны сил… Правда! Я не вижу причин для беспокойства.

Возможно, он блефовал, учитывая мнение остальных. Его слова заставили Сабину удалиться из-за беспокойства по поводу поведения Лангре.

– Я рад это услышать, – согласился старик. – Пока все складывается неплохо. Кто знает, может, мы наконец-таки чему-то научимся!

Он улыбался, мания исследователя стерла страх перед неизвестностью.

– На всякий случай давайте позвоним врачу, – заключил он.

Врач появился относительно быстро. Пятидесятилетний мужчина с суровым выражением лица, жесткими волосами, бровями, похожими на старые зубные щетки, топорщившиеся над сардонически сощуренными глазами. Он улыбнулся уголком рта.

– Я только что увидел ту же самую особенность у Ферранов, – сказал он, взглянув на руки и грудь Робера.

Врач говорил медленно, равнодушно.

– И что же это такое? – нетерпеливо спросил Лангре.

– Я не знаю, никогда ничего подобного не видел. Если это не новая болезнь, то она неизвестна во Франции и, я полагаю, во всей Европе. Да и болезнь ли это вообще? Доказательств никаких нет. Этот маленький мальчик – абсолютно нормальный мальчик. То же самое и с молодыми Ферранами, – говоря это, он быстро осмотрел девочку.

– И этот ребенок тоже. Так что не знаю, я в затруднении. Мои навыки ничем не могут здесь помочь.

В наступившей тишине было слышно, как дрожит воздух от боя часов в башне Сен-Маглуар.

– Очевидно, это нечто необычное, – наконец проворчал доктор. – Но что было обычным за последние два месяца? Признаюсь, у меня больше нет сил удивляться. Теперь я нахожу это все естественным! – Он зевнул. – Прошу прощения! Просто мне скучно. Мне становится скучно всякий раз, когда я выхожу из дома. Если дорога слишком длинная, она превращается в настоящую пытку. Счастье – в моей холостяцкой хижине, со старой служанкой, старым слугой, старой лошадью, моей собакой и моим котом. И все жители деревни разделяют мои чувства… Заметьте, даже голуби теперь не улетают далеко от голубятни. Даже дикие птицы – и те стараются держаться ближе к дому… Попробуйте только отойти подальше! – закончил доктор. – И вы сами все почувствуете.

Высказавшись, он поспешил к своей машине.

– Ну и каковы ощущения? – спросил Лангре, не сводя глаз с внуков.

– Давайте подождем! – почти небрежно предложил Мейраль. – Новая тайна настолько овладевает нами, что остается лишь повторять за нашими далекими предками: Pater in manus – этот час прекрасен, и надежда балует нас!

Свой первый обед они провели на террасе, в светлой и уютной атмосфере.

– Я отправляюсь в город, – сказал Жорж, у которого возникла новая идея.

За три недели он ни разу не совершал столь дальней прогулки в одиночестве. А теперь он один отправился по дорожке, которая вела к реке. Постепенно чувство беспокойства овладело всем его существом. Как будто некие эластичные нити тянули его назад. Чем дальше он шел, тем сильнее становилось это притяжение. В то же время у него возникло ощущение присутствия и действий тех, кого он только что покинул. Он отслеживал, словно бы сквозь мутное стекло, движения Лангре, Сабины, детей, слуг и даже животных. Прибыв на окраину, он остановился, чтобы лучше проанализировать состояние своих нервов.

Остановка сделала ощущения менее болезненными. Неприятное чувство распространялось на всю кожу, мышцы, а также на череп и грудь. Причем части тела, обращенные к жилищу, претерпевали своего рода охлаждение, а та сторона, что была обращена к реке, сжималась, ощущая тепло.

Жорж пытался определить векторы движения своих друзей. Каждое движение приводило либо к натяжению, либо к ослаблению связей с ними. Как бы тонки они ни были, эти ощущения казались грубыми по сравнению с другими, которые не имели никакого отношения к обычным чувствам, однако не являлись чисто психическими… Он догадался, что Лангре возобновил эксперименты, дети играют перед большим крыльцом с собакой, а садовник собирает фрукты. Он знал все это не тактильно, не слуховым и не визуальным способом. Он просто знал.

«Короче говоря, отчасти их жизни напрямую связаны с моей, – заключил он. – Однако я не читаю их мысли…»

Он сделал несколько заметок в блокноте и продолжил путь. Это было больно, потом – трудно. С каждой минутой идти становилось все тяжелее. Когда Мейраль, миновав остров, оказался вблизи акведука, движение вперед стало изнурительным: казалось, будто он тащил телегу. Крупные капли пота текли по шее, в то же время острая боль охватила все тело. Виски были как будто сжаты в тисках, сердце усиленно билось, в легких пульсировал огонь.

Он знал, что все его горести ощущались там, дома, хотя и не так сильно, размытые, ослабленные.

Он упорствовал в своем эксперименте, пока не добрался до акведука. Наконец усталость стала невыносимой, он почувствовал, что силы на исходе, и остановился.

– Нет нужды продолжать дальше!

Облегчение в мышцах наступило мгновенно: осталось только напряжение, раздражающее, но терпимое. Недомогание также уменьшилось; оно приобрело некий статический вид: больше не было внезапных прострелов, но осталась постоянная головная боль, что-то вроде межреберной невралгии, и жжение в конечностях.

Когда он вернулся в деревню, то почувствовал себя почти нормально. Он шел с необычайной легкостью, а как только прошел поворот, она исчезла.

Наконец он добрался до места, где остановился в первый раз. Его походка, только что летяще-пружинистая, сделалась нормальной.

– Твое отсутствие было для нас очень неприятным, – воскликнул Лангре, когда Жорж вошел в лабораторию.

– Да и мне было не здорово! – ответил молодой человек. – Я сразу по вам всем соскучился. У меня сложилось общее впечатление, что каждый из вас ощутил некий дискомфорт. И тогда я приложил огромные усилия, чтобы продолжать путь.

Они погрузились в глубокую задумчивость, а затем Жерар с воодушевлением сказал:

– Я прекрасно знаю, где ты был и где останавливался.

– А я – обо всем, что вы делали, пока меня не было!

– Если бы я не был жертвой самого абсурдного оптимизма, меня бы охватил ужас. Потому что все происходит так, как будто мы стали неким уникальным единым существом.

– Это настолько страшно? – прошептал Мейраль.

– Это ужасно. Если бы так продолжалось, мы стали бы частью той же личности, что и наш садовник… наша собака… наш осел… и птицы на дворе фермы…

– Мы становимся единой личностью, о да! – согласился Мейраль. – Несомненно, мы связаны друг с другом странным органическим образом. Это происходит потому, что некая энергия постепенно укрепляет слабую связь, которая соединяет существа в обычное время, и тогда это простое явление взаимодействия… или же между нами формируются живые связи… или мы заперты в…

Он остановился и посмотрел на Лангре. Сквозь его оптимизм проступило то же грустное чувство, которое нахлынуло на него некоторое время назад, когда врач осматривал детей.

– Да, – закончил Лангре, – мы попали в огромную ловушку. Нас захватила иная жизнь!