На следующий день фиолетовая часть спектра восстановилась, и человечество снова начало свой путь. Огонь вновь появился в очагах и в доменных печах. Суда возобновили плавание по шумящему морю, автомобили заполонили города, самолеты проносились по безбрежным просторам, телефон, телеграф, радиосвязь успокоили толпы.

Началась оценка масштабов катастрофы. Погибла треть человечества, четверть животных в последних девственных лесах, несколько мириадов плотоядных и травоядных зверей.

Наибольшие потери понесли США и Великобритания. Численность немецкого населения, составлявшая шестьдесят пять миллионов душ, сократилась до сорока шести. Осталось всего шестьдесят пять миллионов мужчин в Соединенных Штатах; тридцать девять в Англии. В меньшей степени пострадала Италия, население которой сократилось до тридцати миллионов душ, в России – до девяноста миллионов, в Испании – до пятнадцати, а во Франции – до тридцати четырех. Но в Париже и на побережье Средиземного моря бойня была исключительной: из четырех миллионов жителей Париж потерял полтора; Марсель по населению сократился вдвое; Лион на две трети…

В течение нескольких дней эти потери казались невосполнимыми. Но когда выжившие почувствовали уверенность в своей судьбе, выяснилось, что потери принесли больше благополучия, чем печали. Матери-одиночки и многочисленные отцы, потерявшие своих близких, горевали. Другие были равнодушны или испытывали скрытую радость, которая так или иначе следует за смертью ближнего; бесчисленные наследства превратили катастрофу в грандиозный праздник для миллионов наследников. Поскольку города пострадали больше, чем деревни, социальный вопрос был временно решен: работа нашлась для всех, и она хорошо оплачивалась. Товары были доступны в изобилии: налоговые органы настолько разбогатели, что в кои-то веки смогли снизить налоги. Правительство щедро помогало бедным.

Причина катаклизма осталась загадкой, хотя версий было предостаточно. Большинство ученых поддержали гипотезу об огромном потоке энергии, пришедшем из межзвездных глубин, который захлестнул нашу планету, а возможно также Марс, Венеру, Меркурий и само Солнце. Поскольку природа этой энергии лежала за пределами всякого понимания, гипотеза ничего не объясняла. Никто не мог себе представить, почему космический поток привел к изменению физических законов, поэтому некоторые мыслители выдвинули противоположную гипотезу. По их словам, сквозь пространство прошел не поток энергии, а поток эфира, особенно жадный до энергии и в результате поглотивший свет, тепло и электричество в огромных дозах. Короче говоря, по мнению одной группы ученых, речь шла о противоборстве одних сил, по мнению другой – о захвате известных сил, своего рода природном вампиризме.

Последняя теория противоречила быстрому восстановлению земных энергий: летняя температура сменила холод пагубных дней, магнетизм, казалось, усиливался, химические реакции проявлялись с повышенной живостью, что во многих случаях вызывало несчастные случаи и требовало усиления мер безопасности на фабриках и в лабораториях. Все происходило так, словно сама Природа экономила жизненные силы.

Подавляющее большинство выживших презирали эти научные дискуссии. Чудесное обновление опьянило души. Самые простые радости приобрели чудесную интенсивность. Сладость существования почти подавила ненависть, ревность и разногласия, омрачающие дни человека.

Лангре, Сабина и Мейраль наслаждались этим счастьем во всей его полноте. Они нашли убежище в сельской местности, в чудесном уголке со сверкающей водой, деревьями и травой.

Дом, который они выбрали, приземистый и даже слегка устрашающий с виду, стоял, окруженный садами. Его построил по собственному плану отставной полковник-испанец после возвращения из Африки.

Здание напоминало крепость, но после заселения оказалось просторным и удобным. В трех садах росло удивительное разнообразие фруктов и овощей, а также высокие деревья, цветы и яркие травы. Дом принадлежал дочери полковника, недалекому пугливому существу, которое, невзлюбив особняк, никак не решалось его продать и сдавало в аренду за номинальную плату.

Полковник заполнил библиотеки книгами, купленными в окрестных замках, и разнообразной мебелью. Свет проникал сквозь множество окон, и за заборами можно было различить типичную местность старой Франции с ее изящными волнистыми очертаниями, где посевы и пастбища гармонично чередовались с высокими лесами. Очаровательные холмы к западу становились все ниже и ниже, и в конце концов уступали место равнине, на краю которой часто проводились вечерние общественные празднества.

Среди буков и лип два ручейка образовывали речушку, которая смешивала свой нежный голос с шорохом листвы.

Именно туда Жерар привез многочисленные физические и химические приборы, хотя в то время он и Мейраль были больше заинтересованы своими записями. Они отчаянно искали какое-то объяснение чуме, опустошившей Землю.

Эта работа не занимала все их время, ученые черпали радость из того же источника, что и Сабина, дети, слуги, все мужчины деревни и даже животные. Ибо живые, казалось, получали что-то от всеобщего возрождения энергии, которое наблюдалось в многообразии явлений. Они словно вкушали некий волшебный мед счастья, который смягчал их страдания и очаровывал отдохновением.

Часто семья отправлялась в плавание по реке Йонна на тяжелом каноэ, которым управлял кто-то из крестьян. За каждым речным поворотом открывался новый прекрасный пейзаж. Остров, засаженный камышом, ивами и тополями, напоминал остров Робинзона. Огромные стаи ворон, расплодившихся после катастрофы, с воинственными криками пролетали над людьми, словно всякий раз объявляя, что этот мир принадлежит им и только им.

И Мейраль перестал бороться со своей нежностью. Он позволил этому чувству разрастись, заполнить сердце, подобно неиссякаемой реке, и стать воплощением его мечтаний. Какое значение имело будущее! Если понадобится, Жорж расплатится болью за дни своего очарования! Но сегодня, сейчас, он охотно прошел бы через ворота из слоновой кости и побродил бы по саду фей. Долгое время Сабина, укрытая от враждебно настроенного к ней мужчины, не слушала ничьего голоса.

Она была самим очарованием. Блестящий шелк волос, казалось, стал еще ярче. Шея, когда-то хрупкая, обрела сияние, приятную округлость и грациозность. Форма щек была идеальной. Проблеск обновления читался во взгляде сияющих глаз.

Когда семья высадилась на берег, а слуга отправился готовить закуски, Жоржу показалось, что они составляют группу, странно объединенную как памятью о перенесенных вместе испытаниях, так и какой-то неуловимой связью, крепнущей с каждым днем. Кроме того, к их компании присоединилась большая собака, которую Лангре приобрел в Сансе. Она странным образом страдала, когда люди пытались оставить ее дома одну.

Прошло три недели, миновало солнцестояние. Это было время долгих сумерек. Иной раз по вечерам они сидели на террасе, откуда можно было часами любоваться жемчужным закатом.

Жара стояла необычайная, температура намного превзошла показатели самых теплых лет. Но жара эта ничуть не подавляла! Люди радовались высокой температуре.

Люди и животные испытывали удивительное удовольствие, гуляя по теплым лугам или вышагивая по раскаленным дорогам. Что еще более странно, ни трава, ни листья, ни цветы не пострадали: правда, каждый день в полдень в течение часа гремела буря и дождь лил как из ведра!

– Настало время Пса, звезды Сириус, которой так боялся Вергилий, – сказал однажды утром Лангре, гуляя по саду с Жоржем и Сабиной.

– Собаки ныне к нам благосклонны! – ответил Мейраль с улыбкой.

– Как ни странно… Нас должна бы беспокоить жара и эти странные дневные бури. Напротив, удивительная радость оживляет все, что ползает, ходит или летает. Ну, давайте же! Мы еще не разгадали все тайны природы.

Старик нахмурил густые брови с тем выражением нетерпения, которое было ему свойственно, но радость вдруг охватила все его существо, вопреки привычному брюзжанию анахорета.

– Воистину, я – пленник лени! – проворчал он. – Ни разу в жизни, даже когда бурная юность сжигала мои силы, я не чувствовал себя таким счастливым! Однако же мы щедро заплатили за это чувство! – продолжил он, вновь ощутив беспокойство.

– Да, заплатили… – согласился Жорж. – Но замечаете ли вы эту потребность быть вместе, которую испытывают жители деревни, и которую мы с ними разделяем… Смотрите!

К ним присоединились дети с Сезариной. Катарина вышла из дома и приближалась к ним, собака прыгала вокруг, коза прибежала с громким блеянием, а осел в хлеву издал призывный крик. Повсюду, куда ни глянь, клевали дорожки куры, порхали воробьи, лесные голуби и горлицы; жаба выпучила топазовые глаза, три лягушки прыгнули в реку…

– Я ошибаюсь? – спросил у своих спутников молодой человек.

– Нет! – воскликнула Сабина.

– Обратите внимание, что инстинктивно мы переместились ближе к дому, то есть к благоприятному центру. Короче говоря, больше всего меня удивляет то, что это не строго социальный инстинкт. Мы не стремимся присоединиться к другим группам. Деревенские в своих группах тоже не хотят этого… Вчера, когда я решил было пойти один на берег реки, ощутил настоящее горе, поскольку удалился от вас всех.

– Мы все были обеспокоены вашим отсутствием, – сказал Жерар, – как будто вы отправились в дальнее путешествие.

– Мы должны освободить этого бедного осла! – сказала Сабина.

Словно ожидая только ее слов, старый садовник пошел открывать дверь конюшни.

Осел прибежал, смешно вскидывая ноги, и встал рядом с людьми.

– Действительно странно! – сказал Жерар и задумался. – Я твердо верю, что наши приключения еще не закончились.

– Ты считаешь, что возврат к прежнему возможен?! – возмущенно спросила Сабина.

– Шансы на то, что «потоп», охвативший всю планету, повторится, составляют один к миллиону. Но осадок остается, и пока он не будет полностью выведен или поглощен, нам следует ожидать необычных явлений… подобных тем, которые мы наблюдаем!

– Это было бы очень хорошо.

– Если все останется по-прежнему, то да, без сомнения. Но я боюсь «смены знака»!

– Не говорите так! – воскликнул Жорж. – Давайте спокойно насладимся этими чудесными часами.

Лангре не ответил. Его тревога была не так уж сильна – обычная недоверчивость уступила место чувству, схожему с опьянением.

В садах и на полях урожай выдался необыкновенный. Фрукты достигли неслыханных размеров. Персики были размером с иерусалимские апельсины. Пшеничные поля походили на поля тростника. Листья, густые и зеленые, напоминали листья экваториальных деревьев. Все росло в изобилии, чердаки и подвалы были переполнены; великолепие природы зачаровывало сердца людей…

Однажды утром Лангре и Мейраль сделали два захватывающих открытия одно за другим. Старик заметил, что фиолетовая полоса солнечного спектра значительно расширилась, а Мейраль – что изобретенный им детектор радиоволн демонстрирует неожиданную чувствительность.

– Это хорошо согласуется с увеличением роста растений! – сказал Жорж.

– Но почему мы не замечали этого раньше?

Тщательное тестирование выявило еще несколько аномалий, но весьма незначительных. К примеру, электропроводность металлов снизилась, но на практике это явление слабо проявлялось, поскольку различные устройства – батареи, динамо-машины, статические машины – имели более высокий, чем обычно, КПД.

Все это, как заметил Жерар, оставляло людей в полном неведении.

– Среди наблюдений, которые мы сделали во время и после катастрофы, я вижу только одно, имеющее специфический характер. Очевидно, это произошло потому, что сопротивление катастрофе оказали только желтые, оранжевые и красные лучи. После их интенсивность усилилась, – закончил Жорж.

– Инфракрасных лучей тоже.

– По крайней мере тех, что ближе к видимому спектру! Их постигла та же участь, что и радиоволны.

– Однако я нахожу нечто весьма характерное в нынешнем размежевании энергии. Действительно, «световая болезнь» привела к предположению, что нечто неведомое поглощало земные и солнечные силы. Результат ясно показывает, что противодействие им сформировало потенциальную энергию сопротивления.

– Именно так, друг мой! – с досадой воскликнул старик. – Именно высвобождение этих виртуальных форм энергии должно дать ключ к разгадке тайны. Однако пока это дает лишь любопытные, но банальные аномалии. У нас больше нет даже эффекта преломления света, которое ознаменовало начало атаки. Это бесит! И это смешно!

– Мы не можем прыгнуть выше головы! – философски заключил Мейраль.

Последующие дни, несомненно, были самыми прекрасными из всех, что когда-либо знал род человеческий. Жизнь, самая простая жизнь, казалась наполненной невыразимым счастьем. Вся Земля расцвела до самых полюсов, повсюду растения переживали новую весну. Воздух был пропитан живительным бальзамом, неутомимая нежность плыла в сумерках и, казалось, исходила от самих звезд. Природа снова стала девственной: каждый луг напоминал бескрайнюю саванну, лес стал настоящим лесом, безумный рост воскрешал все тайны творения.

Один вечер показался всем прекраснее остальных. Это происходило примерно в середине волны тепла. После ужина семья Лангре собралась на террасе. У горизонта на западе колышущаяся масса облаков имитировала великолепие земель, вод, лесов, гор и даже творений человека. Там, в небе, были не только озера и болота, пещеры и вершины, аметистовые реки и ртутные заливы, саванны и кустарники, но также соборы, пирамиды, доменные печи и колоссальный неф, скиния, окутанная серой, жемчугом и гиацинтом, груда риз…

Осел и коза бок о бок бродили по небольшой лужайке. Садовник расположился в тени ракитника. Его внук играл возле фонтана, а собака время от времени вставала, обнюхивая пространство, ее глаза горели, как будто она наблюдала что-то невидимое для людей. Пьяные воробьи раздули маленькие грудки и громко пели.

Жорж стоял рядом с Сабиной. Одетая в белое, с собранными в пучок волосами, она воплощала образ прекраснейшей из женщин. Блеск зрачков, дрожь ресниц, перламутр зубов, показывающихся между алыми губами, игра света на атласных щеках добавляли яркие оттенки к красоте вечера.

В то же время он чувствовал странную связь, которая объединяла его со всей группой.

– Я никогда не был так счастлив! – пробормотал Лангре.

– А кто был? – прошептал Жорж. – Если, конечно, не считать тех минут, которые пролетают, как ласточка перед окном, и исчезают среди теней?

Мимо промелькнули большие сумеречные бабочки с мохнатыми крыльями, две летучие мыши повторяли свои маршруты перед витражами заката, а Мейраль не переставал размышлять о Сабине. Казалось, он был в каком-то смысле частью ее. Когда она двигалась, по венам молодого человека струился огонь…