Когда он проснулся, через восточное окно проникало слабое свечение медного цвета. Он оставался неподвижным еще минуту, дрожа, все еще полный тяжести сна. Постепенно его мысли прояснились, зародился ужас пробуждения. Лицо Мейраля онемело от невыносимого холода… Он огляделся вокруг, увидел матрасы, на которых лежали его товарищи. В наступившей тишине не было слышно ни единого звука.

– Они мертвы! – в ужасе пробормотал Мейраль.

Он встал, голова у него кружилась. Он подошел к ближайшему матрасу и затуманенным взором смутно различил копну светлых волос. Смертельная тоска заставила его замереть, не в силах принять неизбежное… Энергия, которая все еще оставалась в его ослабшем теле и не хотела сдаваться перед последним вздохом, оживила молодого человека.

Лангре был холодным, очень холодным. Казалось, дыхание не слетало с его посиневших губ.

Жорж по очереди подобрался к другим. Все были холодными, как старик, дыхание не колебало грудь.

– Кошмар! – вздохнул молодой человек.

Он склонился над Сабиной и держал ее за руку долго-долго. Но горе было слишком велико, чтобы излить его в слезах. Стоя на коленях в глубокой тени, готовый к смерти, поскольку все, кого он любил, только что исчезли из этого мира, молодой человек, однако, не мог смириться с тем, что долгие усилия человечества должны кануть в отвратительное небытие. На несколько минут этот внутренний бунт потряс его до глубины души. Затем он обнаружил в катастрофе некое свирепое величие. Она показалась ему почти прекрасной. Почему бы ей не завершить историю мира? В неисчерпаемом круговороте энергий гибель человечества имела не большее значение, чем гибель отдельного улья или муравейника. Тысячелетия, прошедшие с тех пор, как из первобытного моря вышли первые рептилии, были столь же мимолетны в жизни Млечного Пути, как секунда в жизни человека. Возможно, достойно восхищения то, что долгое развитие Зверя завершилось полным уничтожением… Чем, в сущности, была земная жизнь, как не беспощадной войной, и чем был Человек, как не тем, кто истреблял, порабощал или унижал своих меньших братьев? Почему бы не прийти к такому гармоничному финалу?

– Нет! Нет! – зарыдал Мейраль. – Это вовсе не достойно восхищения… Это отвратительно!

Его мысли начали растекаться и замедляться, онемение охватило конечности и разум. Он был всего лишь бедным маленьким существом, дрожащим и страдающим от боли. Он согнулся под гнетом огромной силы, как насекомое холодным осенним днем.

Вскоре мысли окончательно спутались, глаза сами собой закрылись. Инстинкт взял верх, юноша с трудом добрался до своей койки и зарылся в одеяла.

Наступил рассвет, затем пришел день… День, напоминающий ночи на полюсе, когда из-за облаков еле-еле пробивается северное сияние. В большой лаборатории ничто не двигалось. Мейраль снова проснулся. Сначала он пребывал в забытьи – лежал с полузакрытыми глазами, мучимый обрывками странных мыслей. Затем реальность ухватила его за горло, ужас нарастал, словно подступающая стая диких зверей. И, приподнявшись, он долго смотрел на неясные в жидком свете, неподвижные фигуры своих друзей.

– Я один! Совсем один!

Его охватил ужас, затем случилась своего рода галлюцинация. Никакой конкретной мысли, никакого впечатления нельзя было уловить – он кружился, как травинка в реке. Это головокружение придало ему своего рода силу, ему удалось встать, и на первый план выступило одно лишь чувство, жгучее, невыносимое: голод… Оно вывело его из лаборатории на кухню, где он жадно и беспорядочно съел пару кусков печенья, немного сахара и шоколада. Скудная трапеза слегка взбодрила его, мысли снова стали ясными, и в груди молодого человека зародился смутный оптимизм:

– До конца! Нужно дойти до конца!

Но боль вернулась, как только он оказался в лаборатории. Он не осмелился наклониться над своими товарищами, желая сохранить хоть тень надежды, и, чтобы выиграть время, подошел к одному из больших рабочих столов.

Термометр показывал семь градусов ниже нуля.

– На двадцать три градуса ниже нормы! – машинально пробормотал ученый.

Затем он проанализировал солнечный спектр. У него тут же заколотилось сердце: зеленая зона оставалась неизменной! Или, по крайней мере, почти такой же, она почти не уменьшилась.

– Учитывая темпы развития данного явления, зеленая зона должна была исчезнуть, – заключил он. – Вполне вероятно…

Молодой человек помолчал, снова просмотрел данные спектрографа и продолжил, так как ему было легче сформулировать свою мысль, проговаривая ее вслух:

– Вероятно, если бы зеленый уменьшился, реакция бы началась… – И повторил с некой мистической радостью в голосе: – Реакция бы началась!!!

Это придало ему смелости вернуться к друзьям. Сначала он наклонился над маленьким Робером. Лицо ребенка по-прежнему было холодным, дыхания не наблюдалось. Мейраль ощупывал его грудь и тщетно пытался уловить биение сердца.

Молодой человек по очереди проверил Лангре, крошку Марту, служанок. Он едва осмеливался прикоснуться к щекам и шее Сабины. Состояние всех осмотренных походило на состояние Робера.

– Это не похоже на оцепенение мертвецов, на неподвижность смерти! – задумался Жорж.

Более того, температура, измеренная под мышкой у Лангре и у его внука, приближалась к тридцати пяти градусам. Мейраль следил за тем, чтобы она не падала.

– Они живы! Конечно, это нестабильная жизнь… Они очень больны, но все-таки живы! Ах! Если процесс и в самом деле пойдет вспять…

Его эмоции, поначалу пылкие, со временем угасли. Он подумал, что период оцепенения настигнет и его, если он снова заснет, и тогда его товарищи останутся одни перед лицом смертельной опасности!

Прождав четверть часа, он заметил, что его нынешнее состояние отличается от состояния в предыдущий день. Да, чувствительность притупилась, движения немного замедлились, но он не чувствовал ни оцепенения, ни ступора. Напротив, его разум был ясен и, продолжая наблюдать за своими друзьями, он снова начал измерять области спектра. Вскоре он убедился, что зеленые лучи не ослабевают. Он принял чрезвычайные меры предосторожности для следующего эксперимента, который отложил, чтобы уменьшить «погрешность заинтересованного экспериментатора», и провел некоторые наблюдения с помощью полярископа.

В десять часов термометр показывал девять градусов ниже нуля. Это свидетельствовало об ухудшении ситуации, однако никаких изменений в состоянии больных не наблюдалось. Мейраль больше не сомневался в том, что ни Лангре, ни Сабина, ни слуги, ни дети не были мертвы, пребывая на промежуточном уровне между состоянием существ, впавших в спячку и патологической летаргией. Но опасность была серьезной. Вероятно, в дальнейшем они не смогли бы устоять перед холодом, хотя молодой человек укрыл их новыми одеялами и тщательно укутал головы.

В десять тридцать Мейраль решил возобновить проверку солнечного спектра. Он громко вскрикнул: несмотря на апатию, на его лице отразилась надежда – зеленая зона увеличилась, началась обратная реакция!

– Ага! – пробормотал он, и глаза его наполнились слезами: – Но… все равно! Эта драма унесла жизни слишком многих!

В эту первую радостную минуту он забыл про себя, его хрупкое сознание исчезло в океане существ. Он думал только о спасении самой Жизни. Затем вернулась апатия, он едва вздрогнул, задумавшись:

– Но ведь этот внезапный всплеск может быть случайным?

В полдень он уже не мог отрицать очевидного: зеленая зона продолжала расширяться! К сожалению, столбик термометра упал до десяти градусов ниже нуля. Пальто и одеяла не сильно помогали, Жорж остро чувствовал холод.

Его снова охватило такое же желание, как и утром, и он снова принялся поглощать шоколад, печенье, сахар. Еда пошла организму на пользу, но вызвала сонливость. Устроившись в кресле, с ногами под одеялом и закутанной шарфом головой, он впал в беспамятство.

Проснувшись, он почувствовал сильное волнение и лихорадочно проверил состояние своих товарищей. Затем бросился к устройствам…

Зеленый цвет восстановил свои обычные пределы, и появились синие лучи!

И тогда сомнения Мейраля окончательно развеялись. Его душа расцвела, как первоцвет в апреле, пришла великая надежда на воскрешение, огромная, как рассвет Вселенной. Вся поэзия Книги Бытия переполняла сердце молодого ученого; он с жаром декламировал:

Это был праздник бесконечности, весна звезд, блаженство, где сияли отблески Млечного Пути! И в этот великий момент он не сомневался в том, что его друзья останутся живы.

Когда волнение немного улеглось, Мейраль понял, что обстоятельства по-прежнему неясны и угроза сохраняется. Холод все еще свирепствовал. Летаргия у его друзей если и не ухудшилась, то не проявлялось и никаких признаков улучшения. По правде говоря, оцепенелые существа, чье дыхание было неуловимо для слуха, а бледные лица оставались странно неподвижными, больше напоминали мертвых, чем живых.

– Если бы только я мог развести огонь… – тут Мейраль задумался.

На всякий случай он попробовал это сделать. Спички не загорелись; никакая химическая реакция пока не могла быть инициирована; электроприборы оставались инертными. Однако свет продолжал чрезвычайно медленно подниматься к более высоким показателям спектра: синяя полоса становилась все более четкой. Около трех часов дня наблюдалось второе явление «возврата». Магнитная стрелка, до тех пор нечувствительная, повернулась к северо-западу, отклонившись на пятнадцать градусов от своего обычного положения. Этот, казалось бы, незначительный факт очень обрадовал Жоржа: земной магнетизм был одной из «констант», исчезновение которой произвело на него наиболее тягостное впечатление.

– Электричество появится в свое время.

Оно появилось вновь лишь через час, и то на устройстве Хольца. Но как бы энергично молодой человек ни пытался заставить машину вращаться, ему не удавалось получить искру.

Затем его захлестнула новая волна грусти. Это была уже не печаль прошлых лет, печаль величайшей мировой драмы, а чисто человеческое горе. Он продолжал считать само собой разумеющимся, что его товарищи живы, но с каждой минутой казалось все менее вероятным, что их получится оживить. И поскольку отчаяние принимает форму, соответствующую обстоятельствам, то теперь его терзала мысль о том, что жизнь возродится повсюду, божественный свет непременно возобновит творческую работу, но ни его старый учитель, ни Сабина не станут свидетелями воскрешения…

Он верил, что их может спасти тепло, но, скорее всего, до того, как оно вернется, уже наступит вечная ночь. Несколько раз он пытался, произвольно меняя позу или делая массаж, оказать хоть какое-то воздействие на детей, чья жизненная сила внушала ему больше опасения, чем энергия взрослых.

Несмотря на все волнения, время пролетело быстро. Солнце уже садилось за покрытые листвой просторы Люксембургского сада, и его шар с каждой минутой становился все больше. Через полчаса солнце исчезнет, а меньше чем через час наступит полная темнота: луна взойдет только около двух часов ночи.

Мейраль, движимый как эмоциями, так и научным любопытством, которое даже приближение смерти не смогло погасить, продолжил свои эксперименты. Все они показывали обнадеживающие результаты: магнитная стрелка приближалась к своему нормальному положению, машина Хольца, еще не производя искр, давала более сильное напряжение, синяя область спектра продолжала расширяться.

– Огня бы! Огня! – простонал Мейраль. – Ночью холод усилится. Их слабость чрезмерна… Их реакции незначительны. Ах! Огня!

Наступили сумерки, менее темные, чем накануне. Алые огни забрезжили над деревьями. И вдруг машина Хольца высекла искры – короткие, тусклые, но они наполнили сердце физика надеждой. Он смотрел на них с упоением, прислушиваясь к их легкому потрескиванию, навевавшему мысли о полетах каких-то насекомых. Тут ему в голову пришла идея: он подключил голову крошки Марты к положительному полюсу, а одну из ее ног – к отрицательному. Затем осторожно запустил машину, следя за напряжением. Ничего, тело оставалось инертным. Жорж ускорил вращение машины. Вскоре возникло сердцебиение, губы девочки зашевелились, грудь начала вздыматься: Марта задышала!

Некоторое время Жорж продолжал крутить диски, результат оставался неизменным, но опыт продемонстрировал «положительную тенденцию».

И вновь наступил вечер. Холодные тени сгустились в длинном зале, но на сей раз они не имели ничего общего с ужасной тенью предыдущего дня: великие созвездия почти сформировались. Более того, термометр показывал на три градуса выше, чем предыдущей ночью. На Мейраля нахлынула огромная усталость, но эта усталость выглядела вполне нормальной. Он не мог устоять перед сном, да и какой смысл в сопротивлении? Разве без света он не становится бессильным? Есть небольшой проблеск Хольца, но, чтобы его заметить, нужно продолжить крутить машину. Лучше немного поспать, а пока он отдыхает, силы нормальности продолжат отвоевывать Землю…