Лангре вздрогнул, его служанка тоже дрожала. Внезапный холод глубоко проник в плоть. За этой «простудой» последовал период перевозбуждения и страха, невыносимая тяжесть давила на шею. Служанка Берта бродила вдоль стен с видом животного, ищущего и никак не находящего выход.

– Умираю! Умираю! Умираю! – хрипела она.

Женщина развернулась, словно получив выстрел в голову, подняла руки в жесте величайшего страдания и внезапно покатилась по полу. Лангре и Мейраль подхватили ее. Она дрожала всем телом, щеки ввалились. Ее глаза, остававшиеся широко открытыми, утратили осмысленность.

– Берта!.. Бедная Берта! – застонала Сабина.

Она любила эту молодую женщину за ее мягкость и бесконечное терпение.

– Врача! – крикнул Лангре.

Служанка, шатаясь, направилась было к двери, но Мейраль опередил ее. Несколько слов сбивчиво скатились с губ умирающей женщины, словно камешки, тронутые течением реки. Она застонала, затем издала предсмертный хрип и погрузилась в вечную ночь.

– Берта мертва! – пробормотала Сабина.

Руки несчастной загребли воздух, затем трагическая улыбка исказила ее рот, а взгляд продолжал гаснуть.

Врач, которого привел Мейраль, был коренастым и рахитичным, борода слева уже подернулась сединой, а справа оставалась черной. Он равнодушно посмотрел на труп и пробормотал:

– Мы больше ничего не знаем! У этого зла нет имени. Если так будет продолжаться… никто… никто!

Он сделал отрицающий жест и молча посмотрел в открытые глаза Берты.

– Этот последний взгляд… – вздохнул он. – Ничего подобного раньше не было.

Врач покачал головой и машинально застегнул сюртук:

– Ничего не поделаешь! Стимуляторы не действуют. Наше присутствие тут напрасно… Напрасно!

И провел рукой по лбу, изобразив жест огромной усталости.

– Больные ждут меня в другом месте… Умирающие везде, везде! А я ничем не могу им помочь.

Он выскользнул из лаборатории, словно призрак.

Час прошел томительно и однообразно. Все пребывали в неопределенном ожидании, словно потерпевшие кораблекрушение в океане. Только слабость приносила облегчение, на них то и дело накатывали длительные паузы оцепенения, во время которых мысли и ощущения проходили мимо тела так медленно, так нерешительно, что разбавляли страдания. Случались ужасные пробуждения, когда душа наполнялась ужасом, а тоска сжимала горло, словно петлей. Пробуждения и оцепенения соответствовали определенному ритму: они возникали одновременно и у взрослых, и у детей.

Около пяти часов Лангре и Мейраль заметили, что температура падает быстрее.

– Но на этот раз интенсивность красных лучей остается неизменной! – пробормотал старик зловещим голосом. – Конец близок…

Его прервал стук в дверь.

– Посетитель? – проворчал он с легкой иронией.

Катарина поплелась в прихожую. Послышались восклицания и шепот, затем на пороге лаборатории появилась высокая фигура.

– Веран! – прорычал старик.

– Да, Веран! – ответил тот.

Он выглядел смиренным, опустошенным и жалким, крепкое тело казалось непривычно сгорбленным, постоянная дрожь сотрясала мускулистые руки.

– Я пришел, – продолжал он умоляющим тоном, – потому что все когда-нибудь закончится, и я хотел бы остаться со своими детьми и той, кого люблю.

– Ты этого не заслуживаешь! – воскликнул Лангре.

Если бы Веран явился, когда кризис оцепенения еще продолжался, его, возможно, приняли бы без возмущения. Но фаза возбуждения достигла апогея и вид «врага» привел старика в ярость, а Сабину в отчаяние.

– Нет! – продолжал Жерар, – ты не заслуживаешь того, чтобы погибнуть вместе со своей жертвой, а мы не заслуживаем того, чтобы наши последние минуты были омрачены твоим отвратительным присутствием.

– Я несчастный человек! – вздохнул Веран. – Мои ошибки непоправимы, но помните, что они рождены безграничной любовью! Помните также, что эти бедные создания – мои дети. Я лишь прошу немного сострадания. Дайте мне уголок, комнату, где я почувствую себя рядом с любимым человеком… Сабина, неужели ты не сжалишься надо мной?

– Да, да… пусть остается! – вздохнула молодая женщина, пряча лицо.

Наступило долгое молчание. Холод, казалось, усиливался, красный свет окружал людей, словно зарево погребального костра, готового вот-вот погаснуть, смерть на крыльях ужаса реяла над ними, и все дрожали от страха.

– Что делать? – спросил старик, обращаясь к Мейралю.

– Простить! – ответил молодой человек.

– Простить? Никогда! – воскликнул Лангре. – Но я выдержу его присутствие.

– Спасибо! – вздохнул Пьер, голос его ослабел.

Он дрожал больше остальных, казалось, его лицо с каждой минутой становилось все печальнее.

– Куда мне?.. – спросил он после очередной паузы.

– Оставайтесь с нами! – сказала Сабина.

Он зарыдал, несмело взял руку жены и поцеловал кончики пальцев, униженно, как раб.

Прошел час, приближались сумерки. Через западное окно можно было видеть огромное заходящее солнце; облака словно бы пропитались запекшейся кровью. Некоторое время Веран, казалось, спал. Его голова откинулась на правое плечо. Один глаз у него был закрыт, другой полуоткрыт. Он тяжело дышал, как уставшее животное… Вдруг он поднял голову, окинул лабораторию и своих спутников отстраненным взглядом и прошептал:

– Там происходят… Ужасные вещи!

Затем встал, весь дрожа подбежал к окну. Казалось, он собирался выпрыгнуть из него, но в последний момент повернул назад, пошел обратно и опустился на колени перед Сабиной.

– Ох! – простонал он: – Прости меня… Смилуйся! Я так любил тебя. Ты не знаешь, кем ты была для меня… Вся жизнь, все весны, вся красота земли! Каждым ударом своего сердца я желал тебе счастья! Ради твоей любви я был готов на все! Но я так боялся потерять тебя! И этот страх терзал меня, как неумолимый зверь, он делал палачом того, кто любил тебя больше себя самого. – Он схватил маленькие ручки Сабины и покрыл их нежными поцелуями: – Ты… Ты меня прощаешь?

– Мое сердце не знает злобы, – прошептала она.

– Спасибо! – произнес он с хриплым рыданием.

Он оставался коленопреклоненным, с опущенным, словно в молитве, лицом, затем дрожь его членов усилилась, он повернулся лицом к западу.

– Умираю! – охнул он. Черты его исказила гримаса. – Умираю!

Мейраль подхватил его, когда он уже собирался упасть, и усадил в кресло. Веран стучал зубами, его взгляд остекленел, руки слабо шарили вокруг. Он скорбно покачал головой и, издав непонятный звук, исчез в вечной ночи.

Тогда Сабина с громким криком бросилась к нему и поцеловала. Все стояли вокруг бледные, как мраморные статуи. Смерть унесла все обиды… Огромное солнце, которого, возможно, больше никогда не увидит ни один глаз, угасло, скрывшись за горизонтом.

Мейраль сказал:

Он смиренно размышлял о Сабине. В печали он вернулся к истокам своей юности, когда все его мечты обретались около этой девы, кружась вокруг нее, словно стая лесных голубей. Светоносная Сабина… Сабина… Благоухающие… Волшебные волосы Сабины! Вот они распущены… Вокруг этих волшебных локонов могли бы вырасти безграничные надежды – и вот настает конец света!..

Солнце скрылось за окном, сумерки кровавого пепла утонули в черных тучах, наступила ночь, непроглядная и смертоносная. За несколько минут температура упала на несколько градусов.

– Будет очень холодно и очень темно, – объявил Лангре. – Луна взойдет только после полуночи. Давайте укроемся!

Катрина спросила:

– Стоит ли укладывать детей спать?

– Не в их комнате, – ответил старик. – Нет-нет, мы не расстанемся. Давайте достанем детям пальто, а также приготовим одеяла и матрасы, пока не стемнело.

В лаборатории были расстелены основные постельные принадлежности. Все были тепло одеты. Они ели простую еду, пока последние лучи света не погасли. Несколько красных звезд появились в пустынях неба, заглядывая в дыры между тучами: Геспер, Альтаир, Вега, блестящий Лебедь, Альдебаран, Юпитер, Капелла. А маленькие звезды оставались невидимыми…

Начался период оцепенения. Сонливость развеяла печаль. В последнем приливе энергии Лангре, Мейраль и Сабина приняли меры, защищаясь от наступающего холода.

– Вот и наступила зима! Вечная зима! – глухо усмехнулся старик.

Очертания людей исчезли, они стали подобны глыбам тьмы.

– Ах! Ах! – хриплый голос Жоржа продолжил: – Мы даже не увидим, как исчезнут зеленые лучи.

В отупляющем полусне Катрина двигалась скованно, как лунатик. Она держала в руках коробок спичек, инстинктивно пытаясь разжечь хоть какой-то свет, бормотала как в бреду:

– Неужели больше никогда не будет огня?

Они теперь не видели друг друга, утонув в ночи. Слабое свечение красных звезд даже не заставляло светиться окна, увеличительные стекла, зеркала и призмы.

Когда дети легли спать, Катрина и Сабина, шатаясь, отправились спать в комнату для прислуги.

– Моя бедная маленькая Сабина! Мой дорогой Жорж! – запинаясь, пробормотал старик.

Он прижал их к себе и прошептал, еле ворочая языком:

– Это наша последняя ночь! Ах, мы могли бы… Я так нежно любил вас! Никогда больше…

Они слушали его, замерев. Холод становился невыносимым.

– Прощайте! – всхлипнул старик: – Океан веков…

Они крепко обнялись в порыве боли и нежности. У Лангре еще хватило сил помочь Сабине лечь рядом с малышами, а затем он сам упал на матрас. Мейраль остался один на страже ночи.

Его переполняли мечты, мечты Человека, мечты многих веков и тысячелетий. В бесконечной тьме, на поверхности черной звезды, он снова увидел рассвет – как в детстве, когда мальчишкой жег костры на берегах рек и на холмах.

Несмотря на плотное пальто, он чувствовал, как холод пробирает его до костей.

«Миллионы моих собратьев проживают свой последний час!» – подумал он.

Затем он прислушался к прерывистому дыханию своих товарищей. Дрожь в теле усилилась, внезапная слабость заставила его мышцы напрячься, инстинкт уложил на матрас. Тут он завернулся в одеяла и рухнул как подкошенный.