День был мирным. Радиотелеграммы возвестили об окончании беспорядков по всему миру, за исключением южных штатов Аргентинской республики, Тасмании и Новой Зеландии, где, однако, тоже ощущалось заметное успокоение толп восставших. Со временем появлялись все новые и новые неприятные новости. Ученые с тревогой следили за «болезнью света». Экспериментаторы обнаружили сингулярность, первоначально отмеченную Мейралем. Не добавляя к этому открытию ничего существенного, они следили, вплоть до его исчезновения, за явлением аномального двойного лучепреломления или, скорее, удвоения света. В Париже, Берлине, Лондоне, Брюсселе, Риме, Амстердаме и по всей Центральной Европе окончание первой фазы явления произошло около полчетвертого утра. Несколько раньше это проявилось в Восточной Европе и Азии, а в более дальних регионах – еще раньше. Северная Америка отставала, за исключением высоких широт. В тропиках и особенно в южных районах задержка эффекта продолжала увеличиваться. Все время было переведено на среднее время по Гринвичу. Оказалось, что фазы вообще не зависят от положения солнца. Что касается новых фаз, то они следовали своим чередом. Начиная с семи часов утра, когда в Париже, Лондоне, Ливерпуле, Амстердаме и Йене отметили исчезновение узкой полосы фиолетового цвета и всех ультрафиолетовых лучей, было замечено, что остальная часть зоны постепенно тускнеет и пропадает. Однако в семь часов вечера часть его осталась, но индиго было тусклым.

Имели место различные вторичные явления. Сначала наличие эффекта было подтверждено, как это сделали Лангре и Мейраль, – что флуоресцентная сила оранжевого и красного цветов продолжала увеличиваться. Вскоре также заметили, что эти два цвета приобрели особые химические свойства, которые к тому же не отличались особой интенсивностью. С другой стороны, электропроводность металлов снизилась. Больше всего пострадало железо. Подводные кабельные коммуникации становились ненадежными. В то время как производительность наземных линий связи среднего размера оставалась нормальной, на крупных линиях она заметно снизилась. Волны Герца были получены с трудом. Электростанции резко замедлили производство электроэнергии.

Ночью беспорядки опять усилились. А наутро фиолетовая область спектра стала невидима; подводная связь больше не существовала; основные телеграфные линии функционировали едва-едва, с перебоями. Все электростанции простаивали. Химические реакции стали капризными как на заводах, так и в лабораториях, а некоторые вообще прекратились. В результате дрова и уголь горели плохо, давая тусклое пламя. По мере ослабления земного магнетизма компасы стали давать сомнительные показания, что делало навигацию опасной. Планету осветил слабый желтоватый свет.

Это был скорбный день, дыхание конца света пронеслось над человечеством. Люди почувствовали всю грандиозность явления, его ужасающую тайну и, терзаемые страхом, собрались вместе, охваченные стадным инстинктом. Ежечасно появлялись новые пророки, возвещавшие о катаклизмах. И никто ничего не знал! Ученые не выдвинули даже сомнительных предположений, чтобы развеять ужас толпы. Их участие ограничивалось лишь подробным описанием эпизодов драмы.

На третью ночь отключились последние электрические коммуникации. Батареи давали смехотворно мизерные токи, динамическая индукция, казалось, исчезла. Ни одно устройство больше не производило волн Герца. Утром люди обнаружили, что лишены этой своеобразной нервной системы, которая объединяла их по всей планете. Вечером они оказались в положении народов далекой древности. Пар, в свою очередь, тоже перестал работать. Спирты, масла, а тем более древесина и уголь стали инертными. Чтобы разжечь хоть немного огня, приходилось прибегать к редким продуктам, которые, несомненно, вскоре также должна была постичь химическая смерть.

Таким образом, за три дня, не имея ни малейшего представления о причинах катастрофы, человечество оказалось полностью обессиленным. Корабли все еще могли ходить под парусами или на веслах, можно было запрягать лошадей в экипажи, но люди не могли разжигать костры, которыми их дикие предки наслаждались на опушках лесов, на бескрайних равнинах или на берегах рек.

Происходило нечто загадочное, но жизнь продолжалась. На лугах продолжала расти трава, на полях – пшеница, на ветках – листья. Короче говоря, основные биологические процессы оказались не затронуты. Хотя не совсем: медный оттенок, смешанный с зеленью, делал человеческую кожу пепельно-серой. Физиологи повсеместно наблюдали замедление пигментных функций кожи. Эмоциональность также, по-видимому, снизилась. Несомненно, людей терзал постоянный страх, но «пульсации» этого страха были менее интенсивными, чем вначале. Поскольку угроза дошла до всех, она теперь казалась менее страшной. Не было ни одного индивидуального восстания, которое приняло бы ожесточенные и невыносимые формы. У пожилых, больных, слабоумных и тем более у тех, кто знал, что страдает от смертельной болезни, чувство «мести» облегчало страдания. Но помимо этих психологических элементов, имелся еще и фактор наркоза – нервы утратили свою обычную чувствительность. Ушибы и травмы вызывали лишь тупую боль. Только способность мыслить и делать выводы ничуть не изменилась.

Утром четвертого дня Лангре и Мейраль после короткого обеда провели совещание в лаборатории.

– Синего почти не осталось! – пробормотал старик.

Он был бледен и расстроен, с потухшим взглядом; оцепенение ослабило его прежний пыл.

Он утверждал, что уже ничто не может спасти людей.

– Это вполне вероятно! – согласился Мейраль. – Шансы на спасение невелики, однако они не равны нулю. Это зависит от того, что я бы назвал траекторией катаклизма. Ибо я совсем не верю, дорогой друг, что эти явления длительны. Они пройдут!

– Когда? – угрюмо спросил Лангре.

– Вот в чем суть проблемы: давайте-ка предположим, что фазы данного явления регулярны и сопоставимы.

– Каков же предел? Я вижу как минимум несколько! Потому что, в конце концов, все световые и инфракрасные лучи исчезнут, или разрушение прекратится. Либо на зеленом… Либо на желтом… На оранжевом… на красном… Столько ограничений! Пределом тогда станет конец всякого излучения и конец всякой высшей жизни. Я подозреваю, что млекопитающие не пережили бы исчезновение желтого и оранжевого цветов, даже если бы последняя фаза была достаточно короткой. Нет смысла даже рассматривать такую возможность. Но давайте представим, что кризис достигнет своего пика, когда часть желтых лучей погаснет, и в этот момент начинается реакция! Кажется очевидным, что чем короче фазы, тем больше у нас шансов выжить. Хорошо! Потребовалось три дня, чтобы загадочная «болезнь» подчистую съела фиолетовый, индиго и синий… Потребуется что-то около суток, чтобы избавиться от зеленого. Давай возьмем другой день, чтобы приступить к желтому. Через сорок восемь часов мы достигнем предела, и в это же время начнется обратное движение!

Жерар с жалостью посмотрел на своего спутника:

– Бедный мой! Когда все человеческие расчеты так ужасно опровергаются, как мы можем продолжать строить гипотезы? Нет никаких причин, по которым спектр не должен исчезнуть до последнего цвета!

– Однако я вижу некую «компенсаторную» логику в развитии явления: помимо того, что красный и оранжевый определенно стали интенсивнее, температура более-менее нормальная. Последний факт вселяет надежду.

– Какая слабая надежда! – грустно запротестовал Лангре. – Конечно, это может означать, что энергия, потерянная с одной стороны спектра, имеет тенденцию к увеличению с другой стороны, но это может быть лишь остаточная трансформация! Потому что если предположить, что излучения светового порядка постепенно преобразуются в неизвестные нам энергии, то следует ожидать реакцию… Но эти реакции никоим образом не доказывают, что преобразование не будет идти до конца… И я не верю, что человечество сможет пережить исчезновение, даже кратковременное, зеленых волн! Я всегда считал, что это необходимый цвет для жизни. Однако, – закончил он с грустным смешком, – вполне возможно, в любых других обстоятельствах я бы сказал, вероятно, что это явление временное. Начало слишком внезапное, а развитие слишком стремительное, чтобы наша логика могла увидеть что-то иное, кроме огромной катастрофы. Но чего стоит здесь наша логика?

Он замолчал и вернулся к работе. В течение получаса они предавались меланхолическим переживаниям. Потом Мейраль вздохнул:

– Был ли этот феномен вызван влиянием межзвездного пространства?

– Как простое «возмущение» планеты, оно показалось бы мне чрезмерным, – возразил Лангре, наблюдавший за флуоресцентной пластинкой, – а как солнечное возмущение – маловероятным. Пришлось бы усилить солнечное влияние на несколько порядков, чтобы представить себе, что изменения происходят и днем, и ночью… для малейшего огня, зажженного человеком, и для света звезд. Я склонен признать, что катастрофа имеет межзвездное происхождение.

– Тогда это повлияет на солнце, и в этом случае мы также должны обнаружить различия между дневным и ночным воздействием?

– Но различия несравнимо меньше, чем если бы солнце действовало в одиночку. Ничего страшного, нам нужно лишь поискать источник перемен. Возможно, внимательное прочтение нашего журнала впечатлений откроет некоторые из них… Итак…

Малая толика горького энтузиазма, который поддерживал его в борьбе с восприятием грабежей и нарушений правосудия, отразилась на его лице, сверкнула в усталых глазах.

– Бедный старик! – проворчал Лангре, иронически ударив себя в грудь. – Все это жалкие мечты! Человечество погибнет, и ты вместе с ним!

Приступ боли заставил его плечи содрогнуться.

– Я больше не могу! – застонал он. – Давай объединим и удвоим наши усилия. Будем действовать сообща, прежде чем погрузимся в бесформенный туман.

Мейраль слушал его с огромным состраданием, которое распространялось и на него самого.

– Да, – ответил он, – нам следует оставаться вместе и продолжать наши изыскания. Кроме того, вы не должны разлучаться со своими близкими… Даже на час. Это безбожно!

– Катрина! – воскликнул старик.

Появилась унылая служанка. В медном свете было видно лицо, на котором ужас прочертил глубокие морщины, запавшие глаза с расширенными зрачками, как у кошки в сумерках.

– Передай мадам Веран, что мы ждем ее здесь с детьми, а также Берту и Сезарину, – дружеским тоном сказал старый ученый. – Ты тоже останешься у нас, если пожелаешь…

– Ой! Да, конечно, я останусь! – воскликнула она.

Движимая стадным инстинктом, служанка протянула к хозяину руки, словно в молитвенном жесте. Она всецело доверяла не только этому старику, чью яростную и верную душу ценила, но и загадочным инструментам, собранным на столах и стеллажах у стен его лаборатории.

– Нет ли писем? – спросил он. – Или свежих газет?

– Ни писем, ни газет. Я бы принесла их.

– Увы!

– В полдень может выйти газета. Как вчера.

Через несколько мгновений появилась Сабина с детьми и прислугой. Служанка Берта украдкой последовала за ней. Красноватое сияние едва скрывало бледность лиц, но дети не выказывали печали, однако некоторая вялость замедляла их жесты.

Раздражение истощало молодую женщину, ее надежды умирали с каждым днем. Долгие мытарства с Вераном и драматическая жизнь Лангре привели ее к эмоциональному выгоранию. После стольких размышлений о своей горькой доле ее вряд ли удивила та огромная и коварная катастрофа, которая угрожала человечеству. Между всепланетарным несчастьем и накопившимися в ней привязанностями установилась мистическая связь. Если женщина и думала о фатальном исходе без возмущения, то горько страдала за других, и ее также мучили неизмеримые угрызения совести за то, что она так нелепо распорядилась своей юностью.

Ее встревоженный взгляд со страхом устремился на отца. Старик отвернулся, но она разгадала нюансы выражения его лица, неспособного к притворству.

– На дворе нынче десятый век? – спросила она, потому что не хотела пугать ни Берту, ни Сезарину.

– Мы не знаем.

И тут она услышала звон колоколов в Сен-Жаке. Затем на улице раздался пронзительный крик.

– Это газета! – сказала Катарина.

Через три минуты она принесла листок под названием «Бюллетень» – импровизированный выпуск, отпечатанный с помощью ручного пресса, на котором группа журналистов и ученых вкратце изложила последние новости. Лангре жадно просмотрел его. Ничего нового там не сообщалось, за исключением нескольких нюансов, газета не сказала ему ничего такого, чего бы он уже не знал. Остальное было лишь следствием общеизвестных фактов. Но один из них был поистине устрашающим: в Париже смертность за последние двадцать четыре часа утроилась. Она шла по восходящей. С восьми часов утра до полудня врачи зафиксировали тридцать девять смертей, с полудня до четырех часов – сорок четыре, с четырех часов до восьми часов вечера – пятьдесят восемь, с восьми часов вечера до полуночи – восемьдесят две, с полуночи до четырех часов утра – сто восемнадцать, с четырех часов утра до восьми часов – сто семьдесят семь. Всего пятьсот восемнадцать. Две трети пациентов умерли от загадочной и быстрой болезни, без каких-либо страданий, если не считать ужасающей тревоги, которая проявилась примерно за час до предсмертных судорог. Это беспокойство приводило к состоянию ступора, за которым следовала кома.

Болезненной лихорадки не было, хотя в начале заболевания у пациента наблюдались озноб и скованность движений. Зрачки были постоянно расширены, кожа сухая и красная, красновато-коричневого цвета, что не имело никакого отношения к приливу крови.

Лангре передал газету Мейралю со словами:

– Настала очередь живой химии!

– Увы! – сказал Жорж тихим голосом, в свою очередь прочитав новости. – Если я все еще продолжаю надеяться, вопреки реальности, то это потому, что болезненный кризис, по-видимому, должен был наступить раньше…

Лангре ходил взад и вперед по комнате. Сабина, догадываясь, что новости зловещие, предпочла не задавать мужчинам вопросов. Какой в этом смысл, если она ожидала худшего? Что касается служанок, то они, забившись каждая в свой угол, отказались от мысли что-либо понять и отдали свою судьбу в руки господ…

Мейраль продолжил чтение прессы. В кратких абзацах отмечалось, что животные были поражены болезнью по-разному. Сильнее всего это подкосило травоядных. С другой стороны, собаки и особенно кошки сопротивлялись незримому врагу упорнее, чем люди. Домашние птицы стали неподвижными, хотя уровень их смертности ненамного превысил нормальные для вида показатели. Статистических данных о диких птицах и насекомых не имелось, но их жизнеспособность, по-видимому, снизилась.

Ученые обменялись печальными взглядами.

– Если зеленый цвет исчезнет… – начал было Лангре.

Он стал внимательно изучать солнечный спектр. В течение четверти часа двое мужчин проводили точные измерения. Затем Мейраль прошептал:

– Зеленый начал исчезать!

Наступила гнетущая тишина. Любое произнесенное вслух слово сейчас прозвучало бы горькой насмешкой. Холод небытия окутал ученых, затерянных в безграничном океане катастрофы… Через окна можно было видеть Валь-де-Грас и Люксембург в сиянии бенгальских огней. Несколько человек прошли по улицам, больше напоминая призраков, чем живых существ. Над пригородом сгустилась черная тишина. Однако на ближайшей башне пробили полдень, и этот звон колоколов приобрел неведомое величие, словно доносился из глубины времени, дрожа от тысячелетних воспоминаний.

– Время обеда! – механически объявил Лангре.

Катарина встала из угла, где она сидела, съежившись, и сказала:

– Сейчас подам.

Через десять минут они собрались в столовой. На столе были фрукты, печенье, варенье и вино. Лангре и Мейраль, подозрительно нахмурившись, попробовали пищу. Они опасались, что продукты стали несъедобными, но все оказалось в порядке. Даже столь скудная еда имела свою прелесть, все были голодны, поэтому холодные закуски и вино оживили общество, вызвав необычайную откровенность.

– В каком-то смысле в этом катаклизме есть своя изюминка! – заметил Мейраль.

Лангре сделал большой глоток вина, борясь с туманом пессимизма, окутавшим его, и с улыбкой солгал:

– Мы справимся!

Он посадил маленькую Марту к себе на колени. Теперь он был похож на человека, приговоренного к смерти, чье чувство ничтожности и чьи страдания были усилены опиумом и морфием. Необычайная нежность наполнила его старое сердце – любовь к дочери и внучке, тесно слитая с любовью к человеческому роду, ко всей земной жизни, подпитанная силой, несравненно более могучей, чем все силы, обрушивавшиеся на людей в течение бесчисленных времен.

– Давай встретимся с людьми, поговорим, узнаем об их чувствах! – предложил он, движимый внезапным порывом.

Как только он заговорил, то же желание охватило Жоржа, Сабину и даже слуг. Каждый из них в меру своих инстинктов и интеллекта чувствовал великую связь между всеми людьми, живущими на планете.

Улица Фейянтин была пустынна. Прохожие предпочитали улицы Сен-Жак и Гей-Люссак. Они шли, крадучись в ярком, палящем солнечном свете. Те, кто передвигался парами или группами, почти не разговаривали друг с другом. Со стороны могло показаться, что наступили сумерки, которые так любят живописать поэты Севера, только сумерки не дня, а века. Отсутствие автомобилей сделало город тихим, в мягкой атмосфере шумы растворялись. Шаги прохожих казались приглушенными. На всех лицах отражались меланхолия, горечь и страх, смягченный оцепенением.

На бульваре Сен-Мишель толпа стала плотнее. Молодые люди, поддавшись стадному инстинкту, объединялись в группы. Бедные девушки, с бледными лицами и лиловыми губами, словно совершавшие какой-то обряд, печально скользили по мостовой. Кое-где виднелись седые или лысые головы стариков. Блуждая по улицам, Лангре и его спутники встретили ремесленников, слуг, лавочников, рантье, промышленников, уличных торговцев, нищих и даже цветочницу, которая с растерянным видом предлагала всем увядшую сирень.

Тонкие границы, разделявшие инстинкты, вкусы и менталитеты, по-прежнему разделяли эти существа и поддерживали неясную иерархию. К тому же толпа была спокойной и неторопливой. Характер катастрофы, зловещая суть недавних событий сдерживала ее порывы. Даже ужас отступил… Зато явилось желание великого единства. Простые люди так же остро, как интеллектуалы, почувствовали, насколько происходящее противоречит судьбе Человечества в их понимании. Люди были уверены, что вскоре Земля поглотит своих обитателей, моря затопят континенты, а роковая эпидемия унесет все живое, солнце погаснет, огненная звезда испепелит их, или что сошедшая с орбиты планета разобьет нашу Землю на куски, – все эти мыслимые и немыслимые события, как и то, что уже произошло, непременно свершатся… Но эта фантастическая смерть… Сколько людей избегают рака, почечной колики, удушливых ночей, лицевой невралгии, всего, что угрожает крошечному существу – человеку!

Но подобные размышления нисколько не утешили Лангре. Человечество, которое, как он считал раньше, он презирал и ненавидел, стало для него странно дорогим. Хотя ожидание собственной смерти и смерти своих близких переполняло его душу, он чувствовал священный ужас, братскую боль, которая намного превосходила его собственную трагедию.

Этот ужас мучил и Мейраля. Он с нежным состраданием наблюдал за толпой. В глубине его души зародилось религиозное чувство, ибо он был одним из тех людей, для кого будущее человечества является страстью и обещанием. Так было всегда – осознание энергии и упорства человеческого рода наполняли его самого той же энергией.

Когда они проходили мимо Клуни, Сабина приблизилась к детям. Через несколько секунд Мейраль вздрогнул – в свою очередь, он тоже заметил Верана.

– И какое это имеет значение! – сказал он себе. – Ныне этот Веран не более чем несчастный человек.

В оранжевом свете Веран выглядел болезненным и слабым. Он прятался в толпе на другой стороне улицы, очевидно, шпионил за своей женой.

– Куда вы все смотрите? – спросил Лангре.

Повернув голову, он тоже увидел фигуру зятя. Старик разозлился, сделал угрожающий жест. Муж Сабины исчез в толпе. А потом все их внимание переключилось на подростка, который только что потерял сознание. Его поддержали двое молодых мужчин. Затем, один за другим, студенты рухнули на стену здания, ребенок сполз на тротуар… Их подняли, унесли. Странный громкий звук – своего рода коллективный вздох – пронесся над улицей.

– Становится все хуже и хуже! – прошептал высокий худой мужчина.

Лангре и Мейраль узнали доктора Девальера.

– Вы уверены? – машинально спросил старый физик.

Девальер, собиравшийся перейти дорогу, протянул руку Лангре.

– Не знаю, – признался он. – Но порой мне кажется, что на нас обрушилось нечто злое. Глобальное Зло. Последние три часа были страшными… Все больше людей умирают совершенно внезапно.

Пока он говорил, послышался слабый стон. Какая-то женщина упала на тротуар, ее подняли полицейский и двое рабочих. Глаза несчастной были широко открыты, взгляд угасал с каждой секундой. Девальер, наклонившись над ней, ощупал шею, где проходила одна из сонных артерий. Сбивчивые слова срывались с ее мертвенно-бледных губ:

– Сесиль… Я хочу… ах!..

Раздался слабый, очень короткий хрип.

– Она мертва! – объявил доктор.

Сабина была парализована ужасом, у нее на глаза навернулись слезы. Мейраль прошептал на ухо Лангре:

– Мы должны вернуться домой как можно скорее. Я боюсь ментального заражения.

Но прежде чем компания свернула за угол улицы Соммерар, они увидели старика, потерявшего сознание перед кафе «Вашет», и безжизненную маленькую фигурку в коротком платье на руках у ремесленника. Лангре взял Сабину за руку. Мейраль нес на руках одного из детей, а служанки шли за ним торопливыми шагами. На почти безлюдной улице Сен-Жак прохожие больше не прогуливались; все спешили добраться до своих домов. Солнце на рыжевато-коричневом небе стало зловеще-красным.

Дорога казалась бесконечной, нарастающая усталость тяготила людей, и тоска была бы ужасной, если бы способность страдать не уменьшилась пропорционально всем остальным чувствам.

– Вот мы и дома! – вздохнул Лангре, оказавшись перед хорошо знакомой дверью.

Он резко оттеснил Сабину, потому что увидел, как из другой квартиры их дома люди выносят неподвижное тело… Через три минуты они снова очутились в своих комнатах. Сладость мнимого убежища! Огромная опасность перестала быть столь ощутимой. Они напоминали детей, ищущих безопасности вместе, в одном гнезде, среди разбушевавшихся таинственных стихий.

Это длилось недолго. Сильное беспокойство заставило их дрожать от слабости, их пугали собственные лица, на которых бледность явственно приобретала медный оттенок.

Мейраль подошел к одному из больших столов в лаборатории; Лангре последовал за ним.

– Зеленая часть спектра все меньше и меньше! – тихо сказал молодой человек.

– Возможно, – столь же серьезным тоном ответил Лангре. – Температура падает. Похоже, конец близок…

– И все же мне кажется, что это вряд ли вызвано обычными причинами. Что касается яркости красного цвета, то если в верхней области спектра она осталась постоянной, то вблизи инфракрасной области она увеличилась. Кажется даже… да, кажется, что часть спектра, который она занимает, немного расширилась.

Они измерили ширину красной полосы микрометром.

– Она действительно стала шире…

– Может, это способ компенсации! – с горечью сказал старик.