Было два часа ночи, когда Мейраль покинул Лангре и Сабину. Улица Фобур-Сен-Жак казалась почти сонной, но количество освещенных окон говорило об обратном. Возбужденные рабочие метались по тротуарам или то и дело выбегали из-за угла.

Где-то продолжался пожар и были слышны далекие взрывы. После Сен-Жак-дю-О-Па число людей увеличилось. Они заполонили улицу Гей-Люссак, сбились в начале бульвара Сен-Мишель. Жоржу удалось проскользнуть недалеко от вокзала. Зрелище становилось поистине зловещим. Все огни в Одеоне были погашены. Конец бульвара представлялся черной бездной, где смутно мерцали шлемы и нагрудники. Время от времени конная полиция атаковала отдельные группы рабочих, но безуспешно. Послышался звук ломающегося металла, появились конники. Разношерстная толпа, в которой редко можно было увидеть профессиональных революционеров, страшно взревела. Она вряд ли думала о борьбе. Попеременно охваченная приступами ярости и паники, она переживала загадочное перевозбуждение, которое разделяли и солдаты.

Время от времени раздавался протяжный вой, и можно было догадаться, что в темноте, беспомощные, лежат раненые… Но драма развивалась дальше. В Латинском квартале революционеры потерпели поражение и, уничтожив уличные фонари и разграбив несколько магазинов, присоединились к ордам, заполонившим бульвар Сен-Жермен, набережные, Лувр и Елисейские Поля.

– Наши братья там побеждают! – прорычал лысый здоровяк, верхняя губа которого постоянно приподнималась над железными зубами. – Это конец, я вам говорю!

Он приблизил желтое лицо к лицу Мейраля:

– Мы займемся восстановлением справедливости! Почему бы нам не сделать это прямо здесь?

Он указал на бульвар, в сторону обсерватории; и, охваченный внезапным восторгом, воскликнул:

– Там есть тлеющие угли! Во-первых, нам нужна акция устрашения! Кто пойдет со мной?

Из мрака показались бледные лица, но одновременно послышался и топот лошадей. Два всадника, казалось, парили в пустоте; ревущая толпа дико текла мимо, не замечая их.

– Что из всего этого получится? – нервно размышлял Мейраль, проскальзывая вдоль фасадов зданий. – Если волнение продолжится, завтра утром все человечество сойдет с ума, включая меня!

После утомительных блужданий ему удалось вернуться домой. Его ждала служанка Марианна, ужасно измученная, опьяненная ужасом. Она проводила часы в темном кабинете, окруженная старой одеждой, ветхими ящиками и битой керамикой.

– Господин, это вы? – простонала она. – Правда вы? – Грязные слезы текли по ее лицу. – Они собираются нас убить, или зажарить заживо, или выкурить из дома, как крыс…

Возбуждение служанки привело Мейраля в ярость. Нервным цепким взглядом он оценил ее опухшее лицо, глаза, блестевшие от слез, волосы, выбившиеся из-под шпилек и свисавшие, как лохмы растрепанной конской гривы. И тут ему захотелось разбить реторту об ее голову или как следует попотчевать пестиком. В то же время он жалел бедную женщину, представляя себе ее ужас и то, что могло нарисовать ей воображение.

– Прежде всего идите спать! – приказал он. – Немедленно ложитесь в постель. Поступайте, как мудрый таракан – возвращайтесь в родную щель: вы навлекаете на себя несчастье, продолжая бодрствовать. Лучшее убежище – там, в вашей комнате. Нет никаких революционеров, которые могли бы заявиться туда, да и зачем бы они туда пришли? Им нет дела до какой-то служанки.

Слова лились из него, как вода из треснувшего водоема, он делал широкие жесты. Его «я» разрывалось на части, но он не переставал при этом держать себя в руках.

– Поспешите! – продолжил он. – Только тут ваша драгоценная жизнь вне опасности. Наверху находится оазис – это источник в пустыне, это пристанище избавления. Немедленно поднимайтесь к себе, говорю вам!

Марианна слушала его в недоумении, тряся сальными локонами, сначала нерешительная, а потом убежденная. Внезапно она схватила маленькую медную лампу и побежала вверх по черной лестнице, даже не пожелав хозяину спокойной ночи.

Сам он укрылся в лаборатории, и поначалу его волнение, казалось, возросло. Воспоминания ревели, как бурные потоки, и были окрашены невыносимым ужасом. Волны надежды сменялись валами удушающей тревоги.

– Принимайся за работу, жалкий экспериментатор! – воскликнул он, обращаясь к самому себе.

Несколько минут он работал. Его руки дрожали, перед глазами кружили красные пятна. Его мысли, столь же прерывистые, как и движения, то и дело возвращались к пережитому.

– Это хуже, чем бунт пьяного мужичья! – в итоге вздохнул он. – Однако… явление такого масштаба? И эффект от него так долго сохраняется… Показатели преломления… Что станет с Францией?

Головокружение сделалось невыносимым. Жорж оставил поляризатор, в котором анализировал красный луч, шагнул наугад по направлению к дивану и погрузился в своего рода ступор, мало чем отличающийся ото сна.

Он проснулся около восьми часов и сразу же почувствовал, что его волнение исчезло. Осталась только тревога – острая, жгучая, но вполне переносимая. События предыдущего дня странным образом всплыли в памяти.

Он позвонил служанке. Та тотчас же прибежала, желтая от усталости, с обескровленными губами, похожими на телячий фарш.

– Ах, господин! – прошептала она.

Женщина выглядела испуганной, измученной, но уже не изможденной, как накануне.

– Что там с беспорядками? – спросил он.

– Президент убит! Но у нас в районе тихо, – ответила она. – Мы собираем мертвых.

– Кто собирает мертвых?

– Люди из Красного Креста, полиция и народ.

– Выходит, правительство одержало победу?

– Не знаю, господин. Так говорят. Я больше ничего не слышу, и даже пожары, кажется, погасли.

– Дайте мне газеты.

– Их сегодня нет.

– Дьявол! – проворчал Мейраль.

Поспешно одевшись, Мейраль выбежал из дома, решив пройтись, невзирая на опасность. На улицах было много людей. Торговка на рынке со слезами на глазах предлагала бургундские вишни; мальчик из бакалейной лавки задумчиво расставлял ящики; мясник с заторможенным взглядом резал мясо грязной рукой. Все казались уставшими.

Мейраль услышал, как одна старушка сказала разносчику хлеба:

– Республики больше нет. Победитель сядет на трон!

Приближаясь к бульвару Сен-Мишель, Мейраль наткнулся на следы вчерашних беспорядков. Многие магазины были закрыты, по дороге двигались взводы полицейских и кавалерийские отряды. Он видел отчетливые следы погромов: поломанные деревья, погнутые уличные фонари, витрины магазинов зияли черными дырами – в окнах отсутствовали стекла, разбитые железными прутьями.

Это унылое, безрадостное зрелище напоминало пробуждение после долгого запоя… последствия безумной ярости, надуманных ужасов и смертельных драк.

«Человеческая лихорадка уже рассеялась, скрылась во тьме веков!» – подумал Мейраль.

Полиция не позволила ему пройти по привычному маршруту, пришлось свернуть на улицу Месье-ле-Пренс и пересечь Люксембургский проспект. Когда он вышел на улицу Гей-Люссака, появились уличные торговцы, шумно размахивающие газетами:

– Выпуск-молния! Свежий номер!

«Молния» и «Журнал» имели всего по две тонких страницы. «Шляпа» предупреждала читателей, что из-за нехватки наборщиков придется довольствоваться малым тиражом.

Заголовки гласили:

Оказалось, что революционеры штурмовали Министерство внутренних дел, вторглись на городской телеграф, перебили городских полицейских, разгромили муниципальные учреждения.

В три часа ночи они ворвались в Елисейский дворец и захватили президента республики. Свирепый пожар опустошил Итальянский бульвар; другой поглотил магазины на соседних улицах. Бомбы разрушили фронтон Законодательного дворца. Анархисты и апаши толпами громили все подряд в Первом, Втором, Седьмом, Восьмом и Девятом округах. Ущерб от налета оценивался в пятьдесят или шестьдесят миллионов франков.

В этот момент на сцену вышел генерал Лаверо. Он привел пять пехотных полков, четыре кавалерийских, несколько легких батарей и сосредоточил эти войска в Шестнадцатом округе. Военные тоже проявляли крайнее возбуждение, да и сам генерал находился в горячем расположении духа, но настроение не умаляло его воинских качеств, а наоборот оживляло их. Похоже, он был полон решимости игнорировать любые приказы вышестоящего начальства. Он начал с того, что зачистил с помощью пушек авеню Булонский лес и авеню Гранд-Арме, где собрались революционеры. Затем, расставив батареи, приказал обстрелять Елисейские Поля и предместья Сент-Оноре, где толпились мириады безумцев. Снаряды косили людей, словно траву. Паника бунтовщиков была столь же пылкой, сколь и их дерзость. Проспект очистился, и войска Лаверо двинулись к кольцевой развязке. Там произошел короткий бой. Самые отъявленные из бунтовщиков удерживали Сен-Филипп-дю-Руль в предместье Сен-Оноре и Елисейский дворец. В течение четверти часа они выдерживали обстрелы снарядами, а затем бежали. Атаки пехоты и кавалерии расчистили путь к Сен-Филиппу. Затем началась бойня, войска беспощадно расстреливали собравшиеся массы, несмотря на их многочисленность. Снаряды разрушили президентский дворец.

Затем, в свете пожаров и рассвета, поднялся белый флаг, и Лаверо согласился выслушать парламентеров. Это были трое мужчин, опьяненных яростью, порохом и кровью.

– У нас президент! – объявил самый неистовый из троицы. – Если ваши войска не отступят, мы убьем его, как мерзкую гиену.

– А я, в свою очередь, даю вам пять минут на то, чтобы покинуть дворец, – ответил Лаверо, дрожа от ярости.

– Берегитесь! Мы не будем медлить, особенно я…

Безумец повернул багровое лицо к генералу:

– Я уж точно не стану колебаться!

– Мой приказ гласит: уничтожить вас. Всё, точка! – прорычал Лаверо.

Революционер отступил, изрыгая угрозы.

Через пять минут обстрел возобновился; и в четыре часа утра Лаверо вошел в Елисейский дворец.

Труп президента лежал на ступенях дворца, но революция потерпела поражение.

«Неужели рабочие побеждены?» – удивленно подумал Мейраль.

Он смотрел на людей вокруг себя, поражаясь их бесстрастным серым лицами. Контраст между этим спокойствием и ночным безумством был разительным! Сам он чувствовал себя отупевшим и равнодушным.

Да, войска правительства победили, энтузиазм, который привел толпу к восстанию, исчез.

Мейралю не терпелось снова увидеть Лангре.

Старику весь мир казался расплывчатым и темным.

– Он пришел, – прошептал профессор, а потом, после долгого скрежета зубов, жалоб и проклятий, добавил: – И исчез. Но он появится снова!

– Когда точно все это началось? – спросил Жорж Мейраль.

– Не уверен, – ответил профессор. – Но в три часа все закончилось… И тогда нас всех охватила безграничная усталость.

– Как и меня, – пробормотал Мейраль.

– Сабина и малыши еще спят. Мы должны спасти их, Жорж! Я не хочу, чтобы она снова попала в руки маньяка.

Он словно проснулся, ожил. Под маской усталости вновь появилось его трагическое лицо.

– Я совершил преступление, позволив ей выйти за него замуж. Я совершил еще одно преступление, позволив ей страдать.

– Вы не знали.

– Я не имел права отстраняться, делать вид, что меня это не касается! Я, без сомнения, плохой знаток жизни и людей. Наука лишила меня ощущения реальности. Вы же не отдали бы свою дочь замуж, не получив гарантий, что жизнь ее будет счастлива. Мне нужно было хотя бы посоветоваться с друзьями… И в первую очередь с тобой! Ты бы меня предупредил.

– Я не знал.

– Да, не знал. Не нужно относиться ко мне с унизительной снисходительностью.

– Я догадывался, что она не сможет быть счастлива с этим человеком, – мягко сказал Мейраль. – И с тех пор я увидел…

– Ты видел ее страдания! Ты знал об опасностях. Тебе следовало меня предупредить!

– Я не чувствовал, что имею на это право.

– Право на что?

Щеки молодого человека залила краска стыда. Он сделал тот самый жест, который выражает смущение и сомнение.

– Теперь и меня мучают угрызения совести, – пробормотал он.

Лангре не понял его жест и неверно истолковал слова.

– Угрызения совести?

Он задумался.

– Вы знаете, что революционеры потерпели поражение? – внезапно продолжил Мейраль. – И что президент республики мертв?

– Я ничего не знаю! – воскликнул Лангре, и на его поблекших загорелых щеках появился румянец.

– Ненавижу своих современников, – грустно добавил он. – И все же мне обидно, что я был настолько чужд их драме!

– Мы ничего не могли поделать! Наше скромное присутствие в гуще событий лишь усугубило бы ситуацию. Я не об этом жалею. Наша роль была в другом – и мы с ней не справились. Кто знает, что происходило, пока мы спали! Кто знает, какие колоссальные наблюдения мы упустили – и человечество вместе с нами – если другие…

– Если другие не заняли наше место!

Они переглянулись, полные глубокой тоски ученых, проворонивших свое открытие.

– Почему мы решили, что заняться этой проблемой слишком поздно? – зарычал Лангре.

– Вчера перед сном мне показалось, что это явление сошло на нет. Я не мог быть полностью уверен: усталость давала о себе знать. Однако сегодня утром наступившее затишье, последовавшее за гиперестезией толпы, несомненно, указывает на метаморфозу окружающей среды.

– Хорошо! Давай же работать, поскольку от нас не требуется никаких срочных действий.

С первых экспериментов – самых простых и элементарных – не осталось никаких сомнений: преломление света вернулось к норме, можно было различить лишь несколько спутанных зон в спектрах, полученных с помощью кварцевой призмы, – аномальные следы вторжения. Поляризационные тесты не дали большого успеха.

– Мы проиграли! – проворчал Лангре. – И во всем виноват этот отвратительный Веран. Пока мы были втянуты в это абсурдное приключение, остальные работали.

Его отчаянный взгляд словно искал в неведомых далях тех неизвестных соперников, кто мог обогнать его…

– В конце концов, есть и другие ученые, которые занимаются оптикой, – с горечью продолжал он.

– Кто знает! – задумчиво сказал Мейраль. – Возможно, тут больше нечего смотреть.

– Но ведь нужно было изучить саму основу явления!

Жорж незаметно пожал плечами. Оказавшись перед свершившимся фактом, он почти проигнорировал возражение.

– Без сомнения! – наконец сказал он. – Но что мы можем сделать? Я также думаю, что это явление продолжает развиваться. Происходят бесконечно интересные вещи… Я это чувствую!

– Ах! Ты, значит, чувствуешь это! – иронически усмехнулся Лангре.

Мейраль взял в руки стеклянную призму. Он долго смотрел на спектр, спроецированный на пластинку, с тем рассеянным вниманием, которое часто можно встретить у лаборантов.

– Мне кажется, – сказал он наконец, – что в фиолетовом цвете присутствует какая-то аномалия.

Лангре ощутил волнение, сравнимое с волнением боевого коня, услышавшего звук трубы.

– Какая еще аномалия?

– Сначала будто бы некоторая бледность цветов… а затем кажется, что пурпурная область становится менее обширной. Я могу ошибаться, потому что мое «личное уравнение» сегодня утром определенно нарушено.

Не говоря ни слова, Жерар начал проводить измерения.

– Ты прав! Фиолетовый цвет приглушен.

На лицах обоих ученых отразилось то же чувство, что и вчера.

– Давайте проверим! – предложил Жорж.

Они проверили. После тщательных экспериментов с микрометром стало очевидно, что крайняя фиолетовая область отсутствует, а соседняя область демонстрирует пониженную интенсивность.

– Тридцатая часть фиолетового спектра исчезла! – заключил Лангре. – И, следовательно, ультрафиолет…

Ему не нужно было продолжать. Мейраль тут же бросился помогать профессору собирать новый прибор. На сей раз наблюдения оказались решающими. Отсутствие какого-либо простого химического или флуоресцентного эффекта не оставляло сомнений: исчезли или были крайне ослаблены ультрафиолетовые лучи.

– Ты прав, – нервно пробормотал старик. – Беспорядок продолжается. И все это обескураживает меня так же, как и в самом начале!

Они последовательно проанализировали спектр, производимый электричеством, газом, нефтью, стеарином, деревом, углем. Всюду проявился тот же недостаток.

– Происходят странные вещи! – вздохнул молодой человек. – Если аномалия носит общий характер, то самые худшие гипотезы становятся правдоподобными. Кстати, что произошло вчера вечером в Европе?

Он подобрал газеты, которые ранее бросил на стол, и поискал новости из провинции и из-за границы. Они были перекрестными, за исключением трех, переданных до того, как беспорядки захлестнули телеграф. Одна короткая депеша сообщала о беспорядках в Марселе, другая о саботаже на линкоре, третья о необычном волнении в Лондоне.

– По меньшей мере мы можем заключить, что нарушение распространяется на значительную территорию, – заключил Лангре. – Давай посмотрим, появились ли еще какие-нибудь новости в газетах.

Он позвонил. Вскоре в лабораторию заглянула служанка.

– Катрина, иди купи свежих газет.

– Если смогу! – язвительно ответила та.

– Сможете! – уверенно объявил Мейраль. – Мы слышали дикие крики, которые обычно сопровождают выход сенсационных изданий.

Катрина ушла с видом оскорбленной герцогини, и вскоре вернулась со свежими выпусками «Прессы», «Журнала», «Парижанина» и «Фигаро». Первые страницы всех газет были посвящены подавленному восстанию. Но на следующих публиковались многочисленные телеграммы, сообщающие о болезненном состоянии общества в разных странах. В Мадриде и Барселоне революция победила. Смертельные бои залили кровью итальянский полуостров. Ожесточенные бои происходили в Берлине, Гамбурге, Дрездене, Вене, Будапеште, Праге, Москве, Петербурге, Варшаве, Брюсселе, Амстердаме, Лондоне, Ливерпуле, Дублине, Лиссабоне, Нью-Йорке, Чикаго, Буэнос-Айресе, Константинополе, Киото и пятидесяти других городах. Повсюду бои после непродолжительного периода безумия заканчивались странным оцепенением. Однако в Мексике, в бразильском штате Сан-Паулу, в Афинах, в Кантоне и, без сомнения, во многих регионах, которые беспорядки полностью изолировали от мира, восставшие победили.

– Теперь у нас не должно остаться ни малейших сомнений! – сказал Лангре, отложив «Фигаро». – Вся планета затронута…

– И никаких новостей из научных кругов!

– Хорошо! Давай-ка вернемся к работе!

Они потратили час на изучение новых характеристик световых лучей и обнаружили только одно: оранжевая и красная области обладали необычайной интенсивностью при воздействии на флуоресцентные вещества.

Мейраль отметил, что, кажется, эта область даже немного ярче обычного.

– Для сравнения – остатки фиолетовой части спектра должны быть ослаблены. Я предполагаю, что индиго, даже синий, находятся под угрозой. Обратите внимание, что день сегодня какой-то… желтоватый.

В лабораторию внезапно вошел слуга с несчастной миной на лице.

– Госпожа Сабина хотела бы видеть месье.

– Она боится войти в лабораторию? – спросил Лангре.

– Это потому, что месье работает.

– Скажи, пусть заходит. Она нас не побеспокоит.

Вошла Сабина. На ее лице уже не отражалось волнение или страх, а лишь томная меланхолия, которую подчеркивали бирюзовые глаза.

Мейраль посмотрел на нее снизу вверх с кротостью, полной скрытого негодования. Этот цвет лица, напоминающий гиацинт и вьюнок, очарование ундины в звездном свете, столько блеска и печальной свежести – это была сказка потерянной юности… Уйдя с другим, Сабина изменила легенде… и Жорж ее не простил. При виде ее он вновь познал тяжесть проигрыша побежденных и их терзания. Вечерами, наполненными ароматами, звездами и приключениями, Сабина в его душе затмевала все и вся.

– Я проснулась так поздно! – извинилась она.

– Ты очень устала и легла слишком поздно, – ответил отец, поцеловав ее. – Ну да мы все спали как убитые… А что с детьми?

– Все еще спят.

– Бедные малютки не ложились до трех часов!

Сабина подошла к Жоржу.

– Я никогда не забуду вашей помощи! – просто сказала она.

Он сжал кулаки, чтобы не выказать сильнейшую дрожь, сотрясавшую все его существо.

– Да, забывать не стоит, – согласился старик. – Без Жоржа я бы не справился.

На лице молодой женщины отразилось беспокойство.

– Так что же случилось?

– Ужасные вещи, моя дорогая! Возможно, менее пугающие, чем… – Но он прервал свои слова грубым жестом. – Ныне беспорядки утихли, и в городе и во всей стране воцарилось спокойствие. Остальное человечество в полнейшем хаосе, и что произойдет дальше, никто не знает!

Из этих слов Сабина сделала вывод, что существуют лишь отдельные опасности. А думая о Веране, она впадала в ярость.

– Я больше не смогу с ним жить! – прошептала она.

– Отныне ты будешь жить со мной, – заявил Жерар. – Я поступил как последний дурак, позволив этому человеку увести тебя. Я не исправлю неизбежного, но я отсеку прошлое!

Сабина улыбнулась. Она не была особо дальновидной, будущее терялось для нее в тумане, как в представлениях первобытных дикарей, но пугающий образ заставил женщину содрогнуться.

– Но если он прибегнет к насилию?

– Пусть только попробует! – яростно зарычал отец.

Он положил руку на плечо Мейраля:

– Он найдет меня, и он найдет его. Ах! – и продолжал со смесью гнева и горечи: – Но почему ты в свое время не полюбил Сабину!

Жорж побледнел, и судорожная улыбка тронула его губы.