Отражение Жоржа Мейраля, казалось, пересекали языки тумана, которые то сужались, то расширялись, и из-за них изображение в зеркале казалось менее ярким, чем обычно.

– Что за ерунда… – проворчал молодой человек.

Внимательный осмотр показал, что обе электрические лампы исправны, а вот зеркало старое. Мейраль сменил зеркало, а так как изображение не изменилось, заменил и лампы.

Что-то случилось с зеркалом, электричеством, а может даже и с ним самим! Новое зеркало и новые лампы не помогли, хотя уж теперь-то зеркало было безупречным. Чтобы исключить возможность собственной ошибки, Жорж позвал служанку. Это субтильное существо с обветренным лицом и вечно голодными глазами долго рассматривало собственное отражение. Сначала она ничего не замечала, так как почти утратила чувство кокетства, потом, не слыша от хозяина никаких замечаний, заявила:

– Похоже, на зеркале появились какие-то полосы, или в воздухе пар.

– Значит мои глаза тут не при чем, – проворчал Мейраль. – Марианна, принеси мне свечу.

Две минуты спустя при свете свечи Мейраль убедился в наличии странного явления. Но теперь полосы «тумана» словно загустели. Мейраль с зеркалом прошелся по комнатам и снова вышел на лестничную площадку, освещенную газовыми лампами. Таким образом, ни электричество, ни зеркало, ни глаза Мейраля не могли стать причиной этого необычного феномена. Пришлось прибегнуть к более фантастическим предположениям, а их было пруд пруди. Логично было, в первую очередь, подумать об оптической сингулярности. Но каковы доказательства того, что возмущение не распространилось на всю окружающую среду? И где заканчивается эта странная зона? Это могли быть дом, улица, пригород, весь город, Франция, Европа…

Мейраль крепко призадумался. На вид ему было лет тридцать пять. Худой и мускулистый, он приковывал внимание в первую очередь своими глазами цвета берилла. Его взгляд казался внимательным, но в то же время рассеянным, полным то чрезмерной уверенности, то беспокойства или подозрительности. Алый рот выдавал наивную детскую душу, а лоб закрывали непокорные кудри, которые слушались только металлической щетки.

Мейраль был одним из тех ученых, для которых лаборатория – это поле битвы. Однако время поджимало, ему предстояло навестить Жерара Лангре, своего учителя, которым он восхищался больше всех прочих людей. Он закончил свой туалет и не забыл взять с собой карманное зеркальце. Трижды он останавливался, чтобы полюбоваться своим отражением в витринах. Когда же он осматривал себя возле магазина рубашек Ревелля, его окликнул чуть надтреснутый девичий голос:

– Считаешь себя таким уж красавчиком, мой дорогой?

Он увидел молодую даму, судя по ее одежде, весьма фривольного поведения, взгляд которой был одновременно насмешливым и жалким.

– Я не на себя смотрю! – рассеянно ответил Мейраль.

– Ах! Ну да, – рассмеялась она. – Видимо, на портрет своего отца?

– Феномен сохраняется! – пробормотал Мейраль, думая о своем.

– Ты о чем? Какой такой феномен?

Мейраль печально хмыкнул:

– Получишь монетку, если ты внимательно посмотришь на себя в это зеркало и скажешь, что видишь.

Девица взглянула на него с тревогой:

– Не свихнулся ли ты, часом?

Зная, что лучше исполнить просьбу безумца, она охотно подчинилась.

– Ну, вот она я. Смотрю на себя!

– Будь, пожалуйста, внимательна.

Она непонимающе улыбнулась.

– Что ты видишь?

– Подержи мою бутылку…

– Ну как, есть что-то необычное?

Она несколько раз открыла и прикрыла веки, словно пыталась сфокусировать взгляд:

– Есть, скажем так, маленькие странные штришки.

– Хорошо! – с облегчением вздохнул Мейраль. – Феномен подтвердился. Вот монета.

И он вернул ей бутылку, а вместе с ней дал монетку с изображением Леопольда Второго.

На террасах царило странное оживление. Многие прохожие выкрикивали невесть что и яростно жестикулировали. На углу улицы Суффло полицейские разнимали дерущихся. Город бурлил!

Жорж Мейраль добрался до дома Жерара Лангре как раз в тот момент, когда в Сен-Жак-дю-От-Па пробило девять часов. Физик сам вышел открыть дверь. Выглядел он как самый обыкновенный усталый старик – голова качалась из стороны в сторону, словно у китайского болванчика. А волосы Лангре были густыми и такими белыми, что некоторые за глаза называли его Айсбергом.

– Моя служанка уже легла, – сказал он. – У бедняги печеночная недостаточность, и вдобавок она переполнена ужасными предчувствиями.

– А на то есть причина?

– Да какая разница… Жизнерадостность всегда меня раздражала.

Лангре вел жизнь отшельника. В юности проблемы с учебой помогли ему стать весьма трудолюбивым студентом. Настоящий гений, одаренный упорством и мастерством великих экспериментаторов, он испытывал страшную горечь и обиду, видя, как его обгоняют иные бездари, вдохновленные его собственными открытиями или пользовавшиеся его трудами. Он работал с таким примитивным оборудованием и такими ограниченными материалами, что достиг вершин науки только благодаря чуду своего упорства, скрупулезности и профессиональной ловкости. Проницательность и интуиция компенсировали печальную нищету его лаборатории. Самым горьким разочарованием, терзавшим его душу, была судьба его теории ротационного диамагнетизма. Он продолжал эксперименты, которые должны были возвести диамагнетизм в ранг важнейших природных явлений, когда пригласил в свою лабораторию Антонина Лауриса. Лаурис, выдающийся экспериментатор, был известен тремя или четырьмя небольшими побочными открытиями. В совместной работе этот молодой ученый мог бы оказать огромную услугу, но ему не хватало гениальности, вдохновенной догадки, способной пронзить облака неведения. Предоставленный самому себе, он накопил бы кипу трудов, которые лишь дополняют или слегка проясняют уже известное. Юноша очаровал Лангре своим красноречием и похвалами, в которых бедняк, измученный усталостью и подавленный несправедливостью, нуждался как никогда остро. Однажды утром, охваченный порывом увлеченности, Лангре рассказал о своих горестях и показал плохое оборудование, с помощью которого пытался исследовать диамагнетизм. Он получил два результата, оба сомнительные. Вопреки своей привычке, Лаурис, казалось, ничего не понял, ограничившись мимолетной похвалой. Три месяца спустя он сообщил Академии наук о важном открытии, которое было не чем иным, как открытием Лангре, но неоспоримым, подкрепленным результатами экспериментов, проведенных с использованием превосходной аппаратуры и отборных материалов. Лангре сначала потерял дар речи, затем впал в ярость и обезумел от негодования. Он яростно публично протестовал.

Лариус, дав на то скромный и почтительный ответ, распространил анонимные заметки, в которых напоминал о предыдущих заявлениях Лангре и его бесконечных спорах с учеными. При подобном расхождении взглядов на авторство открытия ссора не могла стихнуть сама собой. Кроме того, Жерар Лангре считался угрюмцем, старым ворчуном, склонным к иллюзиям и привыкшим к необдуманным обвинениям. Его защитниками стали двое или трое безвестных молодых людей, не допущенных к публикациям в ведущих научных журналах, и в итоге вышло так, что он потерял великое открытие своей жизни, как теряют наследство. Лангре так и не смог с этим смириться. Состарившись, лишенный почестей, наделенный той шаткой репутацией, которую дают несколько желчных негодяев и восторженных одиноких душ, бедный, изнуренный, больной, он с горечью лицезрел Лауриса, увешанного наградами и нежащегося в лучах славы, обещавшей быть бессмертной. Однако Жорж Мейраль был на стороне проигравшего, и такой ученик наполнял гордостью сердце старика.

– Ты хорошо сделал, что пришел, – сказал он после некоторого молчания. – Мой день был полон зловещих навязчивых идей и горькой ипохондрии.

Он держал руку Мейраля в своих ладонях, глаза лихорадочно горели, но в целом он являл собой жалкое зрелище.

– Я так устал и так одинок! – пробормотал Жерар Лангре, запинаясь от стыда. – Временами в сумерках я чувствую, как ветер слабоумия, о котором говорил Бодлер, касается моего лба.

Мейраль посмотрел на него с беспокойством.

– И я тоже чувствую себя ненормально, – парировал он. – Как будто выпил слишком много кофе. А моя служанка так разнервничалась, что разговаривала сама с собой. Наконец, сегодня вечером в городе были волнения…

Он увидел свежий номер «Времени» на столе и схватил его:

– Извините, дорогой друг.

Развернув широкий лист, он просмотрел столбцы.

– Смотрите! Волнения в народе возросли. Самоубийства, внезапные вспышки безумия, убийства. Вчера это было уже заметно.

Впечатленный Жерар Лангре наклонился над газетой. Наступила короткая трогательная тишина.

– Ты говоришь так, словно знаешь, что происходит, – сказал старик. – Итак, что ты обо всем этом думаешь?

– Я думаю, что в этом уголке планеты происходят необычные вещи! Вы смотрелись сегодня в зеркало?

– В зеркало? – удивленно переспросил Лангре. – Возможно, утром, чтобы распутать волосы.

– Вы ничего особенного не заметили?

– Ничего. Правда, обычно я смотрю на себя вполглаза.

Мейраль, подняв одну из двух масляных ламп, освещавших комнату, поднес ее к зеркалу:

– Видите?

Лангре рассматривал свое изображение с пристальным вниманием опытного экспериментатора.

– Ах, черт! – воскликнул он. – Налицо области…

– Не так ли? Со светом что-то происходит. С каких пор, я не знаю… Я это заметил только сейчас, когда надел выходной костюм.

– Ты провел необходимую проверку?

– Я ограничился лишь парой опытов, но… Я даже перепроверил по дороге, перед магазином рубашек.

Двое мужчин размышляли с тем, чуть заторможенным, почти ошеломленным видом ученых, поглощенных очередной загадкой.

– Если со светом в самом деле что-то происходит, нам придется узнать, что с ним не так, – наконец продолжил Лангре.

Он подошел к столу, где стоял ряд оптических приборов: призмы, линзы, пластины из стекла, кварца, турмалина, исландского шпата; спектрометры, спектроскопы, зеркала, поляриметры…

Лангре и Мейраль взяли каждый по стеклянной пластинке, чтобы проверить, подтверждает ли преломленный свет аномалию, указанную отраженным светом. Поначалу казалось, что ничего необычного не происходило. Физикам потребовалась пара минут, чтобы заметить некоторую нечеткость по краям изображений. Они использовали целую стопку пластин. Языки тумана стали более выразительными, края изображения – причудливо переливающимися.

– Странная аномалия, – пробормотал Лангре. – Но этого следовало ожидать, поскольку преломляющая среда глаза не предупреждает нас.

Мейраль прикрепил к середине одной из пластин черную нить. По-разному поворачивая пластины, он заметил:

– Двойное преломление заметно, но показатель почти не отличается от обычного, и поскольку нет никаких следов оптической оси, я предполагаю, что каждый из лучей следует законам Декарта.

– Нет оси! – проворчал Лангре. – Нет оси! Да это абсурд, мой мальчик!

Он раздраженно нахмурил брови.

– Нет никаких доказательств, указывающих на существование оси. Какую бы ориентацию я ни пробовал, изображения остаются неизменными.

– Итак, следует ли нам представить себе двойную рефракцию в изотропной среде? Это чистое безумие.

– Да, какой-то абсурд, – согласился Мейраль.

Жерар сердито перемешал пластины, его взгляд, остававшийся пронзительным, напоминал взгляд хищной птицы. Наконец, повторно проверив какие-то данные с помощью микрометрических проекций, он воскликнул:

– Великий Боже! Поверить не могу! – И застонал: – Оба луча следуют законам Декарта.

Он яростно схватил кусок исландского шпата и положил на брошюру, пытаясь разглядеть текст. Его лицо исказилось от ужаса, руки взметнулись к потолку.

– Получилось четыре изображения!

– Четыре!

Они стояли, разинув рты, в тишине, в полном безмолвии, густо наполненном любопытством, недоумением и ужасом.

Снова заговорил Жерар:

– Глупо удивляться! Второй эксперимент – пример экстравагантной логики. Поскольку стекло дает два изображения, шпат неизбежно должен дать четыре.

Жорж отметил, что все текущие изображения должны казаться нам двоящимися. Несомненно, разница в индексах преломления слишком незначительна, чтобы сетчатка глаза могла нас информировать.

– И потом еще наша несчастная способность к приспособлению! – прорычал Лангре.

Говоря это, он направил пучок параллельных лучей на стеклянную призму, в то время как Жорж получил «спектр» на экране.

– Изменение очевидно. Красный луч над оранжевым… желтый – над зеленым. Это как если бы два примерно одинаковых спектра были неточно наложены друг на друга.

Однако Мейраль занялся устройством вращающейся поляризации: он выстрелил пучком красных лучей.

– Нет необходимости спрашивать тебя о результате? – воскликнул старик. – Его невозможно не заметить…

– Верно.

– Следовательно, свет положительно расщепляется по всему спектру… И это не явление рефракции!

– Нет, – задумчиво согласился Жорж, – это вовсе не явление рефракции. Каждый луч, по-видимому, живет самостоятельной жизнью, преломляясь и поляризуясь во многом так же, как и его луч-близнец. В начальной точке, то есть в нормальных показателях преломления, имеется небольшое, очень небольшое неравенство, но пока мы не наблюдаем никаких других различий. Это ужасная тайна.

– Эта ужасная тайна – чудовищное отрицание всего научного опыта человечества, и я не вижу даже тени объяснения. Потому что, в конце концов, проблема заключается в следующем: предположим, что свет расщепляется без преломления или отражения, без поляризации. Мы находимся в эпицентре аберрации.

– Отметим также, что в целом интенсивность света, по-видимому, уменьшилась, – робко продолжал Мейраль. – То есть свет разделился, но ослаб. Таким образом, удвоение могло быть осуществлено за счет части световой энергии.

– И что это объясняет? – агрессивно воскликнул Лангре.

– Ничего! – со вздохом признал молодой человек. – По крайней мере, это соответствует принципу сохранения энергии.

– В данном случае мне плевать на этот принцип! Я предпочитаю идею внешнего энергетического вмешательства, виновного в «болезни» света. По крайней мере, тогда я могу надеяться найти способ удержать разрушительную энергию в полукруге. А если есть потери…

– Почему вы так считаете, ведь потеря энергии налицо? Мы, конечно, можем найти остаток! Но потеря части энергии ничуть не отрицает внешнее вмешательство.

– Хорошо! Любая гипотеза кажется ребячеством. Экспериментально мы едва коснулись проблемы… Происходящее настолько грандиозно, что мне стыдно за свои придирки. Давай же работать!

– Давайте! – воскликнул Жорж с таким же восторгом, как и старик.

Они подошли к большому столу, чтобы возобновить свои эксперименты, когда в коридоре раздался резкий звонок.

– Телефон! В такой час! Какой примат решил меня побеспокоить?

И перекошенный от злобы Лангре направился к телефонному аппарату.

– Алло! Кто это?

– Это я… Сабина. Папа, приезжай скорее. У него опасный приступ неврастении… Он словно сошел с ума!

Из трубки доносился перепуганный женский голос, физик побледнел, он и не подумал продолжать расспросы.

– Немедленно бери детей, садись в такси и приезжай сюда.

– Невозможно. Он запер меня с детьми… Только ты можешь поставить его на место, он будет слушать только тебя.

– Вот так всегда!

Лангре бросил трубку и бегом вернулся в лабораторию.

– Мне звонила дочь, – воскликнул он. – Похоже, ее несчастный Пьер сходит с ума! Подожди меня здесь.

– Я поеду с вами, вам может понадобиться помощь.

Лангре не сразу согласился. Как это часто бывает с эмоциональными людьми, беспокойство внезапно вызвало у него приступ сердцебиения. Он почувствовал головокружение.

– Поспешим, – сказал он в итоге. – В конце концов, друзья на то и нужны. Вместе мы его быстро успокоим. – А потом задумчиво добавил: – Но он же не сумасшедший?

– Сегодня вечером может случиться что угодно!

Пока они ехали, Лангре размышлял о неудачном браке дочери, и печальные мысли только усугубили его меланхолию. Он всегда осуждал выбор дочери и считал его непостижимым. Почему она предпочла этого молчаливого ипохондрика? Неловкий, с несговорчивым характером и жестоким нравом, Пьер Веран обладал интеллектом, едва ли превосходящим интеллект дикого зверя.

– Сердцу не прикажешь! – вздохнул обеспокоенный отец.

Однако сердце тут было ни при чем. Сабина никогда не думала о достоинствах или недостатках Верана, он в принципе ей не нравился. И самое главное, она его не выбирала, это он возжелал ее с дикой энергией и невыносимым упрямством. Чтобы завоевать расположение девушки, он сумел на время обуздать свое грубое нетерпение, усмирить неистовый нрав и скрыть грубость. Он открыто демонстрировал лишь свою печаль. Скромный и мрачный, он казался воплощением великой человеческой драмы, принеся с собой бесконечность тревоги и мужской жертвенности, которая так привлекает женщин. Краткость их знакомства, его боязливая и скрытная манера общения не только не навредили ему, но и пошли на пользу. Он не демонстрировал своих чувств, скрывал неловкость, что придавало ему некую утонченность и таинственность. А кратковременные свидания, всегда украдкой, только благоприятствовали их отношениям, помогая скрыть изъяны поведения, не давая проявиться дурным слабостям. Сабрина отлично помнила все превратности своего детства и жизнь отца, полную страданий. Она слишком хорошо знала историю незаслуженного страдания, превратившуюся почти в легенду о его украденном открытии. Черты лица Пьера Верана, его речь и жесты, его прерывистая манера поведения, жгучая бледность ревности – все это странным образом соответствовало ее детским воспоминаниям. Сабина до дрожи была захвачена мыслью, что поступит с Пьером так же, как общество поступило с отцом…

Веран же делал вид, что его жалкая душа переживает настоящую драму. Иллюзия была полной, потому она и влюбилась в Верана. Она не любила его так, как любила бы мужчину более утонченного и более соответствующего ее натуре, но в конце концов она его полюбила.

Порой судьба играет с людьми злую шутку. Те, кто не были созданы друг для друга, вначале лишь соприкасаются друг с другом на улице, в театре и в гостиных, но, сближаясь, понимают, что находятся на неизмеримых расстояниях – их разделяет бездна. В результате судьбоносный выбор оказывается неверным…

Сабина вышла за Верана, потому что так сложилось, и заплатила за это сполна. Скованная, измученная ревностью, задыхающаяся от беспокойства, она жила жизнью женщины, которая постоянно находится под подозрением. Из-за того, что ее спутник полюбил ее, она стала маленьким дрожащим существом, не ощущающим себя в безопасности ни днем, ни ночью, ни в обществе, ни в собственном доме. Ни во внешнем, ни в интимном мире не было ничего, что не представляло бы опасности. Слово, молчание, жест, книга, взгляд на далекую звезду, – все что угодно возбуждало инстинкты дикого зверя. Подозрение всегда тлело, как маленький огонек на конце прутика… Поройоно росло, овладевая душой Пьера, наполняя его отвратительной, зловещей и беспочвенной ревностью…

Сабрина родила Пьеру двух детей, но и это не смогло вылечить темную душу этого человека. Хотя Лангре был не слишком проницателен и не видел вокруг себя ничего, кроме колб, спектроскопов и линз, в конце концов, он узнал о страданиях дочери. Когда она поняла, что отец все знает, это прибавило ей смелости. В итоге Лангре стал время от времени вмешиваться в их семейную жизнь. И надо сказать, Веран боялся этого великого старика, чье достоинство он смутно осознавал и чье горькое красноречие гипнотизировало его.