Прошло около недели, прежде чем я смог как-то свыкнуться с людьми, живущими в долине. Насколько я понял, эти шестеро были здесь единственными обитателями. Женское любопытство и болтливость помогли мне не только понимать их язык, но даже немного объясняться на нем. Здешняя жизнь отличалась предельной простотой. Они охотились и занимались сбором фруктов, грибов, а также ягод и сладких кореньев. Мужчина делил время между охотой и сном. Иногда он предавался примитивному творчеству, высекая на стенах пещеры рисунки или занимаясь резьбой по кости. Надо сказать, его произведения были довольно талантливыми.

Довольно скоро я привык к ним, их вид перестал быть для меня чуждым и непонятным. Вскоре я начал считать себя членом их маленького семейства. Их язык, за исключением гортанных звуков, оказался довольно простым, а набор слов – не таким уж обширным. В основном моим обучением занималась молодая женщина. Я довольно часто оставался наедине с моей учительницей; мы непринужденно болтали как самые добрые друзья. Но однажды во время нашей оживленной беседы солнце вдруг закрыла какая-то громадная тень. Из высокой травы поднялся Авах, муж этой женщины. Он молча стоял перед нами, опираясь на увесистую дубину. Я решил заговорить, чтобы прервать становившуюся тягостной паузу:

– Авах чем-то недоволен?

Он продолжал хранить молчание.

– Авах недоволен, что я наедине с Туанхо?

Вопреки ожиданиям, этот вопрос оказался для него достаточно трудным.

– Друг может быть наедине с Туанхо, – медленно произнес он после нескольких минут напряженного размышления. – Друг не может входить в пещеры Мертвых, пока не даст своей крови. После этого друг станет сыном Мамонта.

Сначала я не понял, о чем идет речь, но затем, припомнив рассказ о древнем обычае, заявил со всей возможной твердостью:

– Друг даст свою кровь.

Так же молча Авах приблизился ко мне, вынув из складок одежды кремневый нож. Я сперва было заподозрил какую-то хитрость, но отогнал эту мысль прочь, позволив сделать у меня на руке достаточно глубокий надрез. Припав к ране, мужчина начал сосать мою кровь, а затем жестом велел женщине проделать то же самое.

– Теперь друг – сын Мамонта, как Авах и Туанхо, – торжественно произнес он, прикладывая какие-то листья к моей ране. – Ему можно жить во всех пещерах.

Спрятав нож, он так же незаметно скрылся из виду.

Все же потеря крови оказалась для меня ощутимой. С помощью Туанхо, которая это поняла, я добрался до своей лежанки и провалился в тяжелое забытье.

Моя болезнь продолжалась три дня. Теперь обо мне заботились как об одном из соплеменников.

Находясь среди них, я ощущал, будто по волшебству оказался в каменном веке, и это чувство доставляло мне удовольствие.

Немного придя в себя, я попросил Туанхо:

– Теперь я снова полон сил, так покажи мне пещеры предков.

Пройдя в глубину пещеры, она указала на грубую скалу:

– Они за этим камнем.

Значит, проход в пещеры предков был завален обломком скалы! С виду он казался совершенно неподъемным, но стоило нам налечь на его край, как камень повернулся вокруг собственной оси, открывая нам путь.

Стены внутренней пещеры были освещены таким же образом, как и в той, где мы жили. Мы вошли в грот неправильной формы. Там вдоль стен лежали различные предметы: оружие, посуда, что-то непонятного назначения, украшенное резьбой. На гладко отполированных стенах виднелись рисунки; чья-то безусловно талантливая рука высекла силуэты людей и животных. Особенный интерес у меня вызвали те, где изображались разновидности существ, которые давно уже вымерли. Со стен пещеры на меня смотрели лошади с непропорционально большими головами, саблезубые тигры, пещерные медведи.

– Ни один человек не видел этих животных! – воскликнул я, испытывая величайшее волнение.

– Верно, – невозмутимо ответила Туанхо. – Они жили тогда, когда дети Мамонта населяли большие земли. Матери наших матерей тоже не видели этого.

– А кто нарисовал остальное? Авах?

Моя спутница объяснила, что большая часть рисунков сделана предками Ванаванума, как звали старика. Пока я любовался произведениями древнего искусства, она добавила, что эта пещера – далеко не единственная.

Мы пошли смотреть и другие пещеры. Одна из них была освещена меньше других; там, должно быть, целыми тысячелетиями копились кости. Я разглядел человеческие скелеты, останки пещерного медведя и диких лошадей. Рисунки на стенах здесь встречались не так часто и были высечены не с тем искусством, как предыдущие. Судя по всему, эта пещера служила чем-то вроде фамильного склепа.

Следующая же преподнесла мне неожиданное открытие. Как я узнал позже, когда-то через нее можно было выйти в долину, но во время одной из природных катастроф проход туда оказался завален. Здесь я увидел больше всего фресок и художественной резьбы, являющейся настоящим произведением искусства. Грандиозная картина, изображающая сражение между пещерными людьми и бурыми медведями, отличалась поразительной отчетливостью и подлинной экспрессией. Она сделала бы честь любому из современных художников-анималистов.

В следующей пещере, которая, в отличие от остальных, была с низким сводом и довольно мрачной, лишенной каких-либо украшений, мое внимание привлек осколок блестящего камня. Отбив кусочек, я с изумлением понял, что у меня на ладони не что иное, как алмаз. Должно быть, в пещере их были целые россыпи. Но, полюбовавшись находкой, я поумерил свои восторги. Здесь, в затерянном уголке мира, алмаз ценится несоизмеримо меньше хорошего копья или топора.