– Эта рыба удивительно напоминает лаксфорель! – заметил Гютри, евший с наслаждением.

– Да, – ответил Дарнлей, – вкусом – бесспорно, но что касается рода и вида – тут дело совсем другое: ее скорее можно сравнить с чебаком. На самом же деле ни в одной из известных классификаций этому чуду не отводится места.

– Во всяком случае, в моем желудке я ей отведу почетное место! – пошутил Гютри.

Собеседники завтракали в гранитном зале, обязанном своей обстановкой изобретательности негров и Чешуйчатых, а также работе Дарнлея. Его нельзя было упрекнуть в отсутствии комфорта: здесь были мягкие сиденья. Что касается ножей, вилок, тарелок и различных блюд, караван, вернувшийся целым и невредимым, привез их полный комплект.

Сквозь щели и каверны в скале виден был пейзаж, состоящий из красного камня, чередующегося с соснами, папоротниками, гигантскими мхами и чудовищными лишайниками.

Путешественники, вернувшиеся за три-четыре часа до зари страшно усталыми, сразу же заснули и спали сладко, как медведи.

– Здесь нет мимоз? – спросил Гертон.

– Нет, здесь мы, можно сказать, у себя дома, – ответил Дарнлей, – так как все эти сосны, папоротники, мхи и лишайники так же безоружны, как на нашей старой родине. Засилье царства растений начинается у сосудосеменных и достигает апофеоза у мимоз.

Черные подали жаркое из антилопы, которому Сидней немедленно воздал должное внимание.

– Разве здешние животные и тот вид людей, к которым мы попали в плен, не имеют никакого средства защиты против растений? – спросил сэр Джордж.

– Против высших, или тех, которые, по крайней мере, здесь являются высшими, у них одно лишь средство – держаться от них подальше или же беспрекословно повиноваться природным законам. Полная свобода, как я уже говорил, царит в отношении голосеменных и, a fortiori, тайнобрачных, но с односеменодольными уже начинается опасность и далее все возрастает, хотя и несколько парадоксально. Неизвестно, почему всемогуществом облечены именно мимозы, а не те или другие из сростнолепестных. A priori хотелось бы думать, что низшие растения должны бы погибнуть. А между тем они процветают, они занимают почти такое же пространство, как и другие. Мне кажется, я понял причину этому. Высшие растения истощают землю; поэтому они нуждаются в растениях низших. Последние, то постепенно вытесняя господствующие растения, то произрастая вместе с ними, возрождают почву. Взамен господствующие растения завладевают землей, удобренной другими. И в особенности примитивные растения разрастаются вокруг высоких, долговечных деревьев. В этом случае их присутствие служит для поддержания беспрерывной деятельности почвы.

– Это могло бы вдохновить писателей на восхваление гармонии, существующей в природе, – заметил Филипп.

– Да, – ответил Дарнлей, – и на этот раз они были бы правы.

– Меня всего больше интересуют, – заметил Гютри, забирая изрядную порцию антилопы, – отношения между растениями и животными. В частности, теми чудовищами, которые чуть было не выпили нашу кровь. В конце концов, животные могли существовать…

– По многим причинам, из них главные две. Прежде всего, там, где растут голосеменные и тайнобрачные, люди и животные живут, как у нас: они употребляют растения как им заблагорассудится. Те, кто выполняет здесь роль людей, могли бы даже заняться возделыванием растений, с тем лишь ограничением, что их земли всегда под угрозой захвата со стороны некультивируемых растений, борьба с которыми невозможна.

Вторая причина – это то, что им не воспрещается, если они подчиняются естественным законам, передвижение среди высших растений, они могут даже заимствовать у них кое-какую пищу. Периодически травоядные могут пастись на их территории, безнаказанно поедая злаки, мхи, лишайники, папоротники, сосновые побеги. Когда такой период истекает, они предупреждаются о том самим вкусом растений, начинающим внушать им непреодолимое отвращение, и, кроме того, отравой, выделяемой ими in tempore opportune. Наконец, есть плоды, неизвестно по какой причине разрешенные, их узнают по прикосновению и по запаху. Семена и плоды запрещенные сейчас же причиняют чувство недомогания и издают резкий запах. Ни одно животное никогда не ошибется с выбором. В итоге жизнь животных здесь менее подвержена опасности, чем под ферулой человека. Она подчинена только другим ограничениям, вознаграждаемым реальными выгодами.

– Мы убедились, – сказал сэр Джордж, – что законы имеют тем больше шансов на выполнение, что некоторые ненарушимы под страхом смерти.

– В известной среде все они ненарушимы, – сказал Дарнлей. – Всюду, где разрастаются мимозы, правила не терпят никаких исключений. Да и в других местах малейшее нарушение влечет за собой наказание, достаточно быстрое и суровое, чтобы заставить животных и Чешуйчатых повиноваться. Прикосновение к мимозе причиняет недомогание или боль; а если мимоза крупная, она сумеет держать вас на расстоянии при помощи какой-то силы отталкивания, природа которой мне неизвестна. Вы же видели, что при помощи другой силы, силы давления, они могли вообще остановить всякое движение. И наконец, как вы могли убедиться, они располагают властью усыплять. И они великолепно умеют координировать свои силы: ни одно растение в отдельности, будь то самых что ни на есть гигантских размеров мимоза, не смогло бы парализовать ваш караван на расстоянии. Наконец, мимозы, находясь по соседству от сосудосеменных, которым угрожает опасность, могут помочь им, заражая их под землей лучеиспусканием или снабжая защитной жидкостью.

– В присланных вами заметках, – сказал Айронкестль, – вы пишете, что не знаете, являются ли поступки ваших растений следствием интеллекта. Однако мне кажется, они тесно с ним связаны.

– Может быть, да, а может быть, нет. В поступках растений есть известная логика, но эта логика так безусловно отвечает обстоятельствам, так идентична количественно и качественно во всех случаях защиты от одинаковой опасности, словом, так лишена капризности, что я не могу сравнить ее с человеческим разумом.

– Так значит, это род инстинкта!

– Тоже нет. Инстинкт – это нечто застывшее; его предусмотрительность касается только повторных явлений; поступки же господствующих растений проявляются во всем разнообразии отдельных явлений. Они отвечают на мгновенность, какова бы она ни была, лишь бы она содержала опасность. В этом смысле растительная реакция походит на явление природы, с той разницей, что она самопроизвольна и разнообразна, что делает ее похожей на интеллект… Это явление, не поддающееся классификации.

– Вы считаете безусловным, что растениям отводится неминуемо доминирующая роль над животными и людьми?

– Я в этом уверен. Здесь все приспособлено к потребности господствующих растений. Сопротивление животных было бы тщетным. Я, например, так и не нашел способа избежать их строжайшего закона.

– Однако если б здесь обосновалась энергичная, способная к творчеству раса, как, например, англосаксонская?

– Я убежден, что она тоже должна была бы покориться.

Впрочем, как вы могли почувствовать, и даже отчасти наблюдать, царство высших растений не имеет разрушительной тенденции по отношению к царству людей. Животное не третируется грубо; соблюдая законы, оно может существовать и не принуждается к работе.

– А его развитие?

– Вы видели, что здесь оно совсем иное, чем в других местах. Рептилии, например, не стоят на низшей ступени, чем млекопитающие. Это почти живородящие животные, часто покрытые шерстью, и весьма, скажу вам, смышленые. Что касается псевдолюдей, они представляют собой некоторое сходство с двуутробными. Женщины снабжены сумками, в которых доразвиваются детеныши. Но происхождение их иное, чем у сумчатых. Как вы имели возможность констатировать, тело их покрыто одновременно чешуей и волосами. Они обладают чувством, которого мы не имеем и которое я назвал бы чувством пространства. Оно служит неким дополнением к зрению. У них нет членораздельной речи, но они великолепно объясняются посредством свистящих модуляций, в которые входит повышение и понижение тона, созвучность, известные переходы, повторения, а также короткие и длинные ноты. Число комбинаций, которыми они располагают, по правде сказать, бесконечно и, если бы понадобилось, превзошло бы все сочетания наших слогов. По-видимому, у них совершенно отсутствует чувство пластической красоты: мужчины и женщины, если можно их так назвать, привлекают друг друга единственно звучностью голоса.

– Значит, при выборе партнера первое место отводится музыке?

– Странной музыке, не имеющей для наших ушей никакого смысла, да и для слуха птиц то же самое. Тем не менее в ней должна быть красота, которой мы не подозреваем, и ритм, не в нашем, конечно, смысле. Я пытался составить себе об этом какое-нибудь представление, хотя бы самое смутное… и должен был от этого отказаться. Для меня было невозможно открыть в ней что-либо, что походило бы на мелодию, гармонию или меру. Что касается степени их общественного развития, оно остановилось на стадии племени, делящегося на различные кланы. Я не мог открыть ни малейшего следа религиозности. Они умеют выделывать орудия труда и боевое оружие, очень сложные яды, сильные снотворные, минеральные материи, похожие более на мягкий фетр, чем на ткани; живут они в скалах, где роют целые города пещер с многочисленными разветвлениями…

– Вы разговариваете с ними?

– Только жестами, друг мой. Чувства этих созданий слишком притуплены, чтобы мы могли приспособиться к их языку. Я внес усовершенствования в словарь знаков, и с его помощью мы можем обмениваться всеми мыслями практического характера; но мне не удалось перейти пределов предабстракции, я хочу сказать, абстракции, относящейся к повседневности. В области «идейной» абстракции – ничего.

– Вы в безопасности среди этих существ?

– В полнейшей. Им неведомо преступление, то есть нарушение обычаев расы или принятых условий, отсюда проистекает редкая честность, столь же твердая и непоколебимая, как закон притяжения. Союз с ними имеет непреложную силу.

– В таком случае они лучше нас! – провозгласил Гютри.

– Морально – вне всякого сомнения. Впрочем, моральность земли вообще выше моральности мира людей… ибо ведь есть особого рода автоматическая мораль в гегемонии мимоз, благодаря которой всякое истребление ограничено строго необходимым. Даже среди плотоядных животных вы нигде не встретите бесцельных расточителей жизни своих жертв. Впрочем, многие из плотоядных просто кровоядные: они пьют кровь жертв, не убивая их и не обессиливая окончательно.

Наступило молчание. Черные подали какие-то неведомые плоды, напоминавшие землянику, только крупную, величиной с апельсин.

– В итоге, вы ни разу не чувствовали себя здесь несчастным? – спросил Филипп.

– Я не думал ни о счастье, ни о несчастье. Любопытство держит в постоянном напряжении мою мысль, чувства и впечатления. Не думаю, чтобы я когда-нибудь имел мужество покинуть эту землю.

Гертон вздохнул. В нем тоже пробуждалось жадное любопытство, но его взгляд упал на Мюриэль и Филиппа; судьба влекла эти юные сердца в иное место.

– Волей-неволей в продолжение четырех месяцев вы будете моими товарищами, – сказал Дарнлей, – через несколько недель начинается период дождей, во время которого путешествие невозможно.

Наполовину утешенный, Гертон думал о том, что в четыре месяца он сможет собрать много ценных наблюдений и проделать бесподобные опыты.

– Впрочем, – опять заговорил Дарнлей, обращаясь больше к Сиднею, сэру Джорджу и Филиппу, чем к Гертону, бескорыстие которого было ему известно, – вы не уйдете отсюда нищими! В этой красной земле столько золота и драгоценных камней, что можно обогатить тысячи людей.

Гютри любил слишком много вещей в этом бешеном мире, чтобы остаться равнодушным к богатству. Сэр Джордж уже давно мечтал реставрировать свои Горнфельдские и Гаутауэрские замки, которым угрожало скорое разрушение; Филипп подумал разом о Мюриэль и о Монике, бесподобных созданиях, созданных для блестящей жизни.

– Сейчас я покажу вам, – сказал хозяин, – бренные сокровища, собранные геологическими конвульсиями в этой почве.

Он позвал одного из черных и отдал распоряжение:

– Принеси голубые сундучки, Дарни.

– Не подвергаете ли вы искушению этого честного малого? – спросил Гютри.

– Если бы вы его знали, вы не спросили бы этого. Дарни – это верный пес и добрый негр в одном лице. Кроме того, он знает, что если я отвезу его когда-нибудь в Америку, так как он родом из Флориды, – он будет так богат, как только захочет. У него и тени сомнения в этом нет. А пока он вполне доволен своей судьбой. Вот образчики!

Дарни вернулся с тремя довольно объемистыми шкатулками, которые он поставил на стол.

Дарнлей небрежно отпер их, и Гютри, Фарнгем и Маранж разом вздрогнули. В шкатулках были бесчисленные алмазы, сапфиры, изумруды и чистое золото! Эти сокровища не ослепляли глаз: необработанные камни казались какими-то минералами, но Сидней и сэр Джордж знали в этом толк, а Филипп не сомневался в компетентности Дарнлея…

Когда первый момент остолбенения прошел и ослепительные мечты зароились в воображении, Гютри разразился смехом.

– Опа, а вот и волшебная палочка! – крикнул он.

А Гертон и Самуэль Дарнлей смотрели на камни с искренним равнодушием.