Настал день, посвященный Осирису. Сетне инспектировал войска в лагере Фив, но едва ли вкладывал в это какой-то пыл. Он не видел Гейлу три дня. Он тщетно искал ее по всему городу и много раз возвращался в дом старухи, где та жила, пока он воевал в Азии.

Папирус, принесенный каким-то бедняком за несколько дней до этого, предсказал ему большое счастье. Сначала он был уверен, что послание пришло от Гейлы, но потом начал сомневаться. И жил неуверенно и несчастно, боясь потерять свою рабыню, отчаявшись в будущем, больше не веря в любовь Ауры. Даже благосклонность Тутмоса казалась ему ненадежной. Царь оставался запертым в своем дворце, пренебрегая военачальниками. Сетне верил, что угадал причину; каждый раз, когда он думал об этом, его переполняло отвращение к жизни.

Солнце достигло высшей точки неба. Город и лагерь спали; один лишь Сетне топтал дорожки казарм, преследуемый тревогой. Он пришел к своей старой фаланге, вставшей лагерем почти на том же месте, где весной прошлого года он встретил юного царевича Аменхотепа. Его сердце забилось быстрее от изумления и волнения.

Казалось, прошел огромный период времени, настолько удивительной была жизнь! Все, что рабыня предсказала в садах Анхи и маленьком домике в Фивах, сбылось в точности. Благосклонность грозного царя снизошла на безвестного вождя, огромная армия Фив признала, после Тутмоса, власть Сетне, сына Ранеферки.

Подобно великолепной картине на стене храма, танисец снова увидел пустыню Номи, загадочную страну драконов, ночь яростных тигров, странный народ Вод и необыкновенную царицу, которая трепетала на его груди. Возможно ли это? Действительно ли все это произошло с человеком, который совсем недавно тренировал двести человек в лагере Фив?

В нем чувствовались огромная гордость и сила, и он бросил вызов судьбе. Он мог умереть, но сделал карьеру столь успешную, как будто прожил сто лет. И пока он созерцал Фивы, неподвижные в ослепительном свете, священный Нил, землю Египта, расцветающую в завершающемся половодье, и спящую фалангу, с которой началась его слава, лица Ауры и кочевницы встали перед ним столь отчетливо, что он сделал отчаянный жест, чтобы удержать их.

Его душа ослабела. Она все еще страстно желала насладиться радостью жизни, она ревела от вожделения и любви. Пришедшая радость сделала страх перед будущим еще более острым. Сетне хрипло вздохнул и перевел взгляд на светлый дворец, возвышавшийся между двумя храмами, в лесу колонн, над островом деревьев и цветов. Все его существо содрогнулось от желания и страха.

По равнине прошел проворный отряд воинов-кочевников. Сетне узнал их – он сам набрал этих людей и добился, чтобы Интар стал их командиром. Их вид заставил его вздрогнуть. Направившись навстречу, он знаком остановил отряд. Интар, смеясь, приблизился к танисцу; его свирепые глаза, белые заостренные зубы и лицо цвета старой кожи – все его существо, которую ненависть или печаль делали еще более зловещей, – теперь было озарено радостью.

– Ты счастлив, Интар? – спросил египтянин.

– Ты сделал меня счастливым, – горячо заверил его кочевник.

Взгляд Сетне прошелся по отряду, затем, с восторженной нежностью, по покрытому покрывалами паланкину, который несли шесть евнухов. Занавес поднялся. Сетне увидел молочно-белое лицо, медно-рыжие волосы и яркие глаза персиянки, которая была захвачена в плен в ущелье Хеннар вместе с ниневийским караваном.

– За подарок, который ты сделал мне в виде этой женщины, – я буду твоим рабом вечно, – смущенно пробормотал Интар.

Когда кочевники ушли, Сетне почувствовал, что на сердце у него стало еще тяжелее. Солнце клонилось к закату; тени от палаток и казарм начали расползаться по равнине. Легкий ветерок рябил Нил. Армия уже просыпалась.

Затем с северного пилона Фив появились три глашатая Тутмоса, одетые в красное, сопровождаемые трубачами. Они медленно продвигались вперед. Их прибытие возвестило о серьезном событии; военачальники встали при их приближении, внимательно прислушиваясь. Долгое время они хранили молчание, а затем трубы умолкли. Старейший закричал голосом, который был слышен за две тысячи локтей:

– Великий государь Тутмос, царь над царями, зовет своего слугу Сетне!

Сетне продвигался вперед, полный тревоги, неуверенный, получит ли новую милость, или Тутмос, узнав тайну Ауры, захочет изгнать соперника. Он молча последовал за глашатаями, раздраженный их медлительностью, но не стоило и думать о том, чтобы заставить их идти быстрее.

Вскоре они добрались до дворца; фараон находился в украшенном росписью зале, который со времен Яхмоса служил для судилищ над могущественными вождями и монархами или для великих вознаграждений.

Тутмос сидел на кедровом стуле, инкрустированном слоновой костью и серебром. Рядом с ним восседала царица Хатшепсут. Они были одни; только несколько слуг распростерлись у их ног, уткнувшись лицами в землю.

– Подойди, мой слуга, – сказал царь. – Сегодня день Осириса. Ты обещал попросить меня о великой услуге. Итак, что мне подарить завоевателю Евфрата?

Несмотря на беспокойство, Сетне был тронут этими словами, ибо он обожал своего господина. Дрожа, молодой человек сказал:

– Ты щедро осыпал меня милостями, владыка Фив. Я тщетно искал услугу, которую мог бы пожелать. Никто так не способен, как ты, вознаградить своих слуг.

Тутмос улыбнулся. Он верил в искренность танисца.

– Что мы можем сделать для Сетне? – спросил он, поворачиваясь к царице.

Хатшепсут устремила свои чудесные глаза на вождя и сказала хриплым голосом:

– Что бы ты предпочел, вождь великой отваги: все налоги нома Танис на всю свою жизнь или смешать свой народ с народом твоих царей?

Юноша сильно побледнел, ноги его задрожали. Мысль ускользнула от него, голова кружилась. В течение минуты он был не в состоянии ответить.

– Ты колеблешься? – спросила Хатшепсут.

– О, нет! – порывисто воскликнул Сетне. – Я не колеблюсь. Что значат все подношения всех людей Земли по сравнению с союзом с домом Яхмоса, Тутмоса и Хатшепсут? Но твои слова наполняют меня изумлением и ужасом!

И тогда Тутмос, положив свой посох из слоновой кости на плечо юноши, сказал:

– Иди и испроси согласия Ауры. После этого мы назначим день вашего союза…

Раб сопровождал сетне. Они добрались до приподнятой террасы, которая предшествовала покоям царевны. Там он вновь почувствовал слабость. Какой бы невероятной ни казалась ему удача, все бледнело по сравнению с этой величайшей победой. Несомненно, он дерзко возжелал дочь царей, ибо верил в предсказание Гейлы и в то, что его судьба свершится в соответствии с его желанием. Но в разгар этого потрясающего свершения все казалось тенями, мечтами, волнующими и восхитительными видениями, а не реальностью, как в прошлом, когда он приблизился к Ауре перед походом на ниневийцев.

Он сделал еще несколько шагов. Дверь открылась сама; он увидел юную царевну в окружении служанок. Она была одета в то же одеяние из золота и гиацинта, что и в день прибытия Тутмоса. Ее груди облекались тканью так плотно, словно были обнажены; маленькие белые ступни покоились на ковре из цветов акации; руки были в блестящих тканях, сужающихся, округлых, нежных и трепетали на шафрановой шерстяной обивке кресла.

Она встала, когда Сетне приблизился.

– Повелитель послал меня, божественная царевна… спросить, согласишься ли ты соединиться со своим слугой?

Она казалась слегка встревоженной. В прекрасных глазах появилась очаровательная истома; небрежным торопливым жестом она разогнала своих рабынь.

– Такова воля богов… – тихо сказала она.

Они стояли очень близко друг к другу, Сетне наполовину распростерся перед ней – он выпрямился, когда царевна заговорила.

Их тела соприкоснулись; одинаковое опьянение ускорило дыхание.

Сетне почувствовал на своих губах священный и великолепный рот дочери царей.