Царь Египта оставался любовником гейлы в течение шести месяцев. Она была единственной настоящей возлюбленной тутмоса, единственной, о ком он сохранил приятные воспоминания на всю свою жизнь великого завоевателя. Ни ревность Хатшепсут, недовольной продолжительностью этой связи, ни восстания в Сирии поначалу не смогли разлучить его с дочерью Залива. Она была верна ему. Она честно заплатила за брак Ауры и за месть разорителям бене-ашеров.

Сердце Сетне обливалось кровью из-за отсутствия женщины, которая была его рабыней. Он не мог истребить свою любовь к ней; он прятался в садах Тутмоса, чтобы увидеть, как она проходит мимо; ласки Ауры не могли заглушить его боль.

Однако на шестой месяц неизбежная война захватила Тутмоса. Кочевница воспользовалась этим. Она открыла ему будущее. Он узнал, что боги велят им разлучиться. Поскольку этот печальный знак совпал с другими, начертанными для него знаменитыми писцами, он поверил в это. Тем не менее он сопротивлялся. Горячий уголек страсти сохранился в его сердце. Более того, он испытывал к Гейле привязанность более прочную, чем любовь. Она внушала ему высочайшее доверие, и ее пророчества казались ему самыми достоверными из всех.

Однажды он сказал ей:

– Я повинуюсь воле богов, Гейла, но они не приказывали мне забывать тебя или пренебрегать твоей наукой… И как я смогу посоветоваться с тобой, если ты уйдешь?

– Я могу жить при твоей сестре Ауре, повелитель. Она желает этого; я была бы счастлива с ней.

– Да будет так, как ты желаешь. Ты получишь любые богатства, какие только захочешь. Я также приготовил месть твоим врагам. Лучшие из моих вождей отвоюют пастбища твоих предков у дауров.

Он посмотрел на нее с нежностью. Подобно стране, которую покидаешь после долгих дней радости, он увидел Гейлу во всей ее красоте и был глубоко опечален. Но он никогда не нарушал своего слова. Она уже воздвигла между ними непреодолимую гору.

Тогда он сказал:

– Дочь Залива, Тутмос никогда ничего не забывает! Благодаря тебе я познал величайшие услады, о которых буду долго сожалеть. В любом случае, моя тень будет простираться над тобой, чтобы защитить тебя, и я хочу, чтобы ты сохраняла, пока я жив, немного моей силы. Ты будешь владеть землей Сикерен, двумя тысячами быков, тысячей ослов, пятью тысячами овец, пятьюстами рабами и властью над десятью городами, которые зависят от этой земли.

На следующий день Сетне получил приказ мобилизовать десять тысяч человек. Сначала он должен был вернуть наследие бене-ашеров, а затем рассеять коалицию кочевых племен, сформировавшуюся к востоку от Красного залива, в то время как Тутмос выступил против сирийцев.

Через четыре дня танисец закончил приготовления к походу. Аура получила разрешение сопровождать своего мужа; гейла взяла с собой маленького брата, чтобы его признало племя отцов.

Поход был стремительным. Под командованием Сетне находились отборные войска, закаленные во многих кампаниях, среди которых были кочевники Интара и войска, последовавшие за ним в страну людей Вод. Присутствие Гейлы радовало его сердце, но она, словно все еще охваченная любовью Тутмоса, внушала ему своего рода ужас. Она казалась другой. Ласки царя Фив стерли память обо всем насилии, которому прежде подверглась рабыня, и даже о ее союзе с Сетне, поэтому он говорил с ней так, как будто она, подобно Ауре, была дочерью царского рода.

Однажды вечером, когда они находились не более чем в восьми днях пути от пастбищ дауров, костры лагеря окрашивали красным равнину и холмы, а пустыня простирала свои глубокие борозды через жесткую траву, редкие островки финиковых пальм и кактусов, Аура сказала своему мужу:

– Почему ты прячешься от меня?

Он онемел от потрясения. Она улыбнулась, нежно и насмешливо.

– Я проникла в твое сердце давным-давно. Я знаю, кого ты зовешь по ночам на своем бессонном ложе и к кому твой пристальный взгляд прикован во время маршей с такой печалью и огорчением. Я не удивлена. Ее красота уже смутила мою душу; даже мой брат Тутмос, который смеялся над любовью, не смог ускользнуть от ее власти. Нет женщины, которая могла бы сравниться с ней.

– О, нет! – яростно воскликнул Сетне. – Никто другой не превзойдет ту, кто ночью прижимается к моей груди: я бы умер, если бы ее у меня отняли!

Это были те слова, которые царственная дева хотела услышать. Она ответила:

– Я верю в твою любовь, Сетне, но была бы более уверена в том, что сохраню ее навсегда, если Гейла останется с нами…

Они замолчали. Сетне, преисполненный благодарности, поцеловал маленькую ножку Ауры. Вокруг не слышалось ничего, кроме криков часовых, время от времени перекликающихся друг с другом, тявканья шакалов и редкого рыка льва.

Холмы хорошо охранялись; египетские фаланги были защищены от любой неожиданности. И вождь, равнодушный к кочевникам, которые рыскали вокруг его армии, беспокоился только о темной палатке, где спала женщина, которой он прежде владел как рабыней и, возможно, никогда больше не будет обладать. Ведь кочевница, казалось, на самом деле забыла старые времена. Она не избегала Сетне, но приветствовала его со странной серьезностью, и поскольку она никогда не расставалась со своим младшим братом Элохом, любой задушевный разговор между ними стал невозможен. Окруженная многочисленными рабами и богатством, она маршировала среди войск, как царица. И жила в роскоши так же естественно, как когда-то в рабстве. К окружающим Гейла относилась без всякой суровости, но власть ее никогда не оспаривалась слугами, солдатами и вождями. Даже Сетне был покорен этому элегантному и внушающему почтение величию, которое возбуждало его страсть до безумия.

Однажды утром, когда она пришла повидаться с Аурой, он ждал ее на пути. Элоха с ней не было. Ее сопровождали только два раба. Полководец подошел к ней и сказал умоляющим голосом:

– Ты забыла меня, Гейла?

Дева серьезно посмотрела на него.

– Я ничего не забыла. Разве я не выполнила всего, что обещала тебе?

– Да, – сказал он, дрожа всем телом, – ты даровала мне царевну и сама достигла большего, чем кто-либо смел желать. Но ты отдалилась от меня, Гейла, а ведь ты знаешь, что я люблю тебя.

– Я принадлежала царю Фив.

– Теперь ты свободна…

– Я не буду свободна, пока месть не свершится и Элох не будет признан всеми вождями бене-ашеров.

Каждый день Интар и его кочевники возвращали бене-ашеров, разбросанных небольшими группами по пустынным местам. С тех пор, как воины дауров захватили их пастбища, горемыки скитались, нищие и голодные, по равнинам с чахлой травой и по болотистым землям. Изгнанники едва выживали, питаясь молоком своего тощего скота, жалкими растениями пустыни, охотясь на диких зверей и перебиваясь добычей, захваченной у врагов, когда им удавалось застать их врасплох в небольшом количестве.

Они с горечью хранили память о своих прекрасных пастбищах; упрямые в вере, как и все представители их племени, они терпеливо ожидали часа отмщения. Итак, Интар обнаружил, что они доверчиво отнеслись к великой новости, которую он тайно сообщил им. Они появились среди египтян, одетые только в грубые шкуры – поскольку с некоторых пор больше не ткали шерсть или лен – с большими черными рогами на головах, истощенные до такой степени, что солдаты Тутмоса, закаленные во всех невзгодах, испытывали к ним отвращение. Они пали ниц перед Гейлой, поклялись в повиновении Элоху, сыну Руба, в котором признали не только потомка великих вождей, но и избранника многих пророчеств, за которым маршировали фаланги грозного царя Фив.

Тем временем Сетне разделил свои войска. Интар с тысячей кочевников при поддержке тысячи двухсот легких пехотинцев направился на юг окольными путями; они должны были преградить путь беглецам. Восемь фаланг эшелонами повернули на юго-восток. Сетне намеревался сам возглавить атаку с севера. В течение нескольких дней тревога распространилась среди дауров. Они знали, что египетская армия приближается к их пастбищам, но не могли поверить, что та была поднята против них. Даже когда они узнали, что большое количество бене-ашеров присоединилось к прибывающим войскам, они не испытывали особого беспокойства, поскольку им и в голову не приходило, что царь Тутмос захочет отомстить за обиды ничтожного племени, рассеянного по пустыне.

Однако, когда Сетне находился не более чем в половине дневного перехода, разнесся слух, что он везет с собой Гейлу, дочь Руба, и ее брата Элоха. Тем не менее никто не был уверен в этом, поскольку Сетне и Интар нарочно сеяли противоречивые слухи среди своих солдат, и бене-ашеры, предупрежденные, не выдали секрета.

Дауры послали гонцов. Они предложили союз и вопрошали египетского вождя, намерен ли он пройти через их земли. Сетне не захотел их принимать.

Кочевники поняли, что это война. В спешке собирая свои палатки и стада, они начали массовый исход с обжитых мест. Сетне ускорил марш своих легких войск. Они достигли арьергарда противника, обремененного крупным рогатым скотом, козами и овцами. Арьергард приготовился к битве, чтобы защитить от бегства основную часть армии. Местность была благоприятной для них, в меру болотистой и усеянной зарослями кустарника.

Укрытые местностью, дауры казались грозным противником. Лобовая атака старых фиванских фаланг могла бы увенчаться успехом лишь ценой огромных жертв. Сетне ограничился жестокой перестрелкой лучников и пращников. Тем временем основная часть его войск незаметно отошла на некоторое расстояние, за дюны.

Кочевники, упорно защищаясь от того, что считали главной атакой, сначала не увидели их. Они поняли, что угодили в западню, только заметив фланговое движение. Справа от них блеснули египетские копья и щиты. В то же время Сетне предпринял новую лобовую атаку.

Тогда бедуины решили отступить, поскольку их центр и авангард с женщинами и детьми должны были находиться в безопасности. Но они не сумели отступить в должном порядке; многие были упрямы в желании спасти скот; было видно, как они гнали быков и овец. Их крики, смешанные с ревом скота, прервались, когда длинные фиванские трубы возгласили атаку. Фаланги сомкнулись, как огромные клещи.

Спаслись только две или три сотни дауров. Остальные поначалу сражались энергично, но не смогли выстоять против леса копий. Нерешительные ряды рухнули; самые храбрые тщетно пытались броситься на стену из ощетинившихся железом щитов. Тогда, почувствовав свою слабость, они побросали оружие и стали молить победителей о пощаде. Один из их вождей воскликнул:

– Что мы сделали, люди Египта? Мы живем в мире с царем Тутмосом и не отказались бы платить ему дань…

Но остальные, с мрачными выражениями лиц, не казались удивленными. Они никогда не знали ничего, кроме войны племен, неожиданно нападающих друг на друга и захватывающих землю и стада. Побежденные, они больше не надеялись на то, что им сохранят жизнь.

Сетне собирал оружие и вязал пленников, когда поднялись громкие кличи и встали до неба облака пыли. Это возвращались центр и авангард дауров; на юге они были отброшены воинами Интара, а на западе столкнулись с фалангами, расположенными эшелонами. Их разгром был делом решенным. Они бежали в панике, ища спасения среди кустарника и дюн, не заботясь о судьбе своих женщин и детей.

Очень немногие нарушили линию обороны; Сетне было достаточно ввести свои резервы, чтобы прекратить битву. Почти все племя оказалось в плену. В этой дрожащей массе, стоявшей между болотами и холмами, стоны раненых смешивались с пронзительными криками женщин и детей. Иногда, движимый внезапным порывом или потеряв всякое соображение от ужаса, человек бросался на стражников; копья и мечи пригвождали его к земле. Но почти все воины ждали своей участи, не двигаясь с места и не говоря ни слова.

Сетне занялся сбором вождей. Он нашел около шестидесяти человек, которые должны были предстать перед Гейлой и Элохом. За час до наступления сумерек их отвели на пастбище, где собрались бене-ашеры. Гейла и ее брат стояли на высоком помосте, увешанном тканями цвета буйства заката. Побежденные вожди поняли и приняли свою судьбу. Только один пал ниц, моля о пощаде. Остальные презрительно промолчали. Дочь Руба вывела вперед старшего и заговорила с ним вкрадчивым, обманчиво мягким голосом.

– Помните ли вы, вожди дауров? Десять лет прошло с той ночи, когда вы застали врасплох наш народ. В течение десяти поколений наши предки пасли свои стада на этих равнинах. Но вот пришли вы; ночь еще не закончилась, а наши вожди были мертвы. Пятьсот воинов неподвижно лежали на земле, мой отец погиб в огне после того, как ему вспороли живот и его кишки вывалились наружу, а моя мать пала жертвой ваших бесчинств. Итак, сказано: месть священна; смерть заплатит за смерть; пытка будет платой за пытку. Вожди дауров, с вами поступят так же, как вы поступили с нашими; вы погибнете в печи, ваши воины будут проданы на невольничьих рынках, ваших жен, после изнасилования, постигнет та же участь. Пусть любой из вас, кто отрицает справедливость этого, возвысит свой голос!

Вожди протестовали не во имя справедливости. Они знали, что месть священна. Но они пытались угрожать. Гигант, чьи глаза сверкали, как карбункулы в свете факела, воскликнул:

– Наше племя не погибнет! Те, кто спасся, в свою очередь, будут бродить по пустыне, пока к ним не вернутся силы. Дерево дауров снова зацветет. Наши сыновья будут плодиться, как рыбы в заливе. Мы снова вернем себе наши пастбища. Ваши вожди будут поджарены в печи, ваши женщины изнасилованы, ваши воины проданы на рынках городов!

– Так и будет! – закричали остальные.

Гейла слушала их без гнева. Теперь, когда она держала их у своих ног, ее ненависть исчезла; она восхищалась их мужеством отчаяния.

– Бене-ашеры! – сказала она. – Поступите с этими людьми так, как они поступили с вами.

С радостным ревом оборванная толпа бене-ашеров обрушилась на вождей дауров. Казалось, вот-вот начнется резня. Оскорбляя бене-ашеров, побежденные пытались добиться для себя быстрой смерти. Но за первоначальной яростью последовало странное спокойствие. Искаженные судорогой лица вновь обрели кажущееся бесстрастие, крики стихли; из многих вооруженных рук, поднятых для удара, ни одна не достигла цели.

Как хорошие работники, молчаливые и трудолюбивые, мужчины разжигали костры вокруг дауров, в то время как другие разводили костры на равнине, готовя врагу страшные мучения. После захода солнца эти огромные факелы из тысяч ярких лепестков освещали медленные и хорошо продуманные пытки вождей. Им отрезали веки или губы, или выбивали зубы, один за другим, молотком. Иногда им вырывали ногти или обжигали соски. Один глаз выкалывали, и заставляли смотреть на то, как насилуют их жен и дочерей. Только к середине ночи дауры начали умирать. У некоторых извлекали внутренности, но медленно, чтобы они не отошли во тьму прежде времени; у других сначала поджаривали ноги, а на животы клали головешки. Некоторых обливали кипятком. Два старика, закопанные по шею в землю, когда рядом с их головами разожгли костры, ревели, как онагры.

Гейла ушла. Ее благочестивая работа была завершена; мертвые больше не взывали к мести. Поскольку она не получала удовольствия от страданий или криков агонии, ее палатку и палатку Элоха перенесли за дюны, где земля была безмолвна.

Ночь выдалась безоблачная; голубая звезда Исиды необычайно сияла в черноте – казалось, она подпрыгивает, затмевая маленькие созвездия, завистливо столпившиеся вокруг. Гейла задержалась, рассматривая ее. Это была звезда-покровительница Сетне, и ее яркость в тот вечер триумфа обеспокоила кочевницу. Она вздохнула. Теперь, когда все было сделано в соответствии с ее волей, она почувствовала столь неистовое желание счастья, что это наполнило ее ужасом.

Ее стражники разожгли большие костры. Временами звезда Исиды терялась в дымах или сливалась с беспокойным танцем языков пламени. Ветерок, резкий и порывистый, разжигал или гасил красные отблески. Он приносил звуки лагеря и крики пытаемых, но приглушенные и невнятные.

Гейла, охваченная смущением, почувствовала, что для нее пришло время жить. Ее взгляд, преодолевая освещенную область, пытался поймать Сетне, ибо она знала, что он придет. Каждый вечер, проверив бдительность часовых, он проходил рядом с палаткой кочевницы.

Наконец она заметила его. Сетне медленно продвигался перед своим внимательным эскортом. Его скрыл холм, а затем он снова появился между двух огней, видимый четко, как при дневном свете. Он тоже увидел Гейлу, стоящую перед своей палаткой, и от страха его лицо побледнело. Она сделала ему знак подойти.

– Ты довольна своей местью, Гейла? – спросил он.

– Да, – ответила она, – ты сделал так, как я хотела, захватив вождей. Кровь моего народа больше не взывает к небесам. И мое последнее рабство закончилось. С этого вечера я свободна.

Казалось, она снова изменилась. Рабыня и наложница царя исчезли. Что-то нежное и вместе с тем неукротимое светилось в ее прекрасном лице, как будто Гейла никогда не была суровой и неприступной, всегда оставаясь лишь молодой женщиной, ожидающей ласк мужчины. Тогда Сетне понял, что она – первая среди всех женщин, и пал ниц перед ней.

– Помнишь ли, как я любил тебя, когда ты была рабыней, и твоя свобода никогда не зависела ни от кого, кроме тебя самой? – спросил он.

– Я помню. С другой стороны, я была твоей рабыней не больше, чем Анхи или многих других. Я могла бы убежать, вернуться к своему побежденному племени. Тогда месть ускользнула бы от меня. Только Египет мог дать мне ее, и в тот вечер, когда ты выбрал меня, я прочла на твоем лице, что мы должны объединить наши звезды. И вот, смотри, мы победили…

– Гейла, – тихо произнес он, – разве нам не следует оставаться едиными?

– Мы никогда не должны прекращать существовать.

Он схватил кочевницу за руку и попытался притянуть к себе.

Гейла деликатно оттолкнула его.

– Но не обязательно, чтобы мое тело было отдано тебе, Сетне…

– Это запрещено? – хрипло пробормотал он. – Гейла, моя звезда не может сиять без тебя. Если я узнал тебя только для того, чтобы потерять, победа оборачивается поражением, а удача несчастьем. Ты разрушаешь свою работу…

– Дай мне взглянуть на твою звезду, – строгим тоном сказала она.

Ветерок стих, пламя погребальных костров поднималось к небесам ровно и ярко. Звезда Исиды засияла выше и ослепительней прежнего.

– Пойдем, – сказал кочевница.

Они оказались в тени палатки.

Затем маленькая гибкая ручка схватила руку Сетне; он почувствовал прохладные и любящие губы у своего рта; и в глубокой дрожи, охватившей разом все его существо, понял, что это высший момент его счастья.