На исходе первой осенней луны по долине Нила распространился слух, что армия Тутмоса приближается к перешейку. Худые быстрые гонцы бегали из города в город, возвещая великую новость.

Среди лодок, курсирующих по Нилу, кишащих людьми городов и вплоть до самых маленьких скоплений хижин, построенных из сухого дерева и папируса, весь Египет вскоре узнал, что его армия везет огромную добычу: десять тысяч пленников, лошадей, ослов и множество диковинных животных. В новолуние перед Фивами появились штандарты авангарда; затем было видно, как песчаная завеса поднимается до самого горизонта. Прибыли солдаты, черные, свирепые, бесплотные и неутомимые, в изодранной грязной одежде, а то и вовсе без нее. Но оружие их блестело, а удовлетворение от большой добычи придавало лицам достоинство.

У ворот Фив зазвучали трубы. Все ближе и ближе голосили фанфары, сменяя друг друга на пыльных дорогах. Затем легкие фиванские барабаны застучали, как бесчисленная армия цикад. Повозки затряслись по дороге, сверкая острыми пиками владельцев.

Сомкнутые фаланги, медленные и грозные, ощетинившиеся остриями пик и затененные огромными щитами, казались тяжеловесными по сравнению с лучниками, пращниками и метателями дротиков, но те, у кого были дубинки, маршировали подобно каменным статуям.

Вся армия и не должна была входить в Фивы. Она рассредоточилась вокруг города царей и разбила лагеря, в то время как три элитные фаланги, охранявшие Тутмоса, предстали перед царским дворцом.

В великолепной колеснице из кедрового дерева, инкрустированной драгоценностями, изображающими солнца и луны, стоял фараон в одежде столь же грубой, как у его воинов, его голову скрывал от солнца капюшон легкого шерстяного плаща. За ним следовали другие колесницы, в которых были вожди, украшенные сардониксами, бериллами или сапфирами, с разноцветными перевязями, расшитыми золотом и серебром; ибо Тутмос, будучи человеком трезвомыслящим, простым и почти чуждым любых чувственных радостей, демонстрировал презрительное безразличие к своей персоне. Напротив, он радовался, видя, как его спутники окружают его своей роскошью. Чтобы не вызвать его неудовольствия, Сетне надел расшитые одежды и яркие украшения.

Первая фаланга гвардии оказалась внутри пилона под дикие крики фиванцев.

Ликующая толпа разрасталась, подобно пене: море лиц и коричневых тел, длинные волны фиолетовых, малиновых, белых, зеленых или шафрановых тканей. Ее крики, усиленные внезапными приливами энтузиазма или ослабленные долгими приливами любопытства, походили на звуки бури, бьющейся о скалы и визжащей среди огромных деревьев.

Затем, когда царь царей проходил мимо, наступало долгое молчание, которое плотность человеческих существ делала чем-то странно материальным. Простота грозного повелителя каждый раз приводила людей в замешательство. Они искали в нем символ, миф, тайну, испытывая сначала смутное разочарование, но очень быстро реакция, столь же сильная, как раскаты грома, зарождалась в их душах. А затем огромное, неистовое и непреодолимое, всепоглощающее обожание народом победоносного вождя, вся смятенная жизнь толпы, ощущающей свое единство, все страстное рабство нации, чье существование зависит от могущественной власти, взбудоражили этот великий человеческий поток, вызвав неиссякаемые крики.

Тутмос преодолел этот ураган эмоций с лицом твердым, как гранит; но в его взгляде мелькнула высокомерная радость. Стражники отогнали дерзких. Одному человеку, обезумевшему от энтузиазма, удалось пробиться сквозь ограду из копий и с дикой страстью броситься на царскую колесницу. Если бы он прикоснулся к Тутмосу, его ждала смерть, но славная смерть, влекущая за собой освобождение от нескольких перерождений для тех, кто считал себя в состоянии предстать перед судьями мира мертвых.

Фараон, раздосадованный, жестом приказал фанатику удалиться. Тот не обратил внимания на приказ. Невероятным прыжком он достиг платформы колесницы. Там, распростертый ниц, держась за ноги владыки, он с громкими криками умолял, чтобы его жизнь была немедленно прервана царским мечом. Солдаты уже собирались схватить этого человека. Тутмос, который больше не мог спасти его, не уронив своего достоинства в глазах фиванцев, с улыбкой выхватил оружие и вонзил в сердце просителя. Рев радости приветствовал эту казнь; неистовый рев восторга поднялся из глубин толпы, и тысяча распаленных существ бросилась вперед, чтобы прикоснуться к кровавой пыли.

Эскорт достиг дворца. Тутмос вошел в него с десятью великими вождями своей армии. Царица ждала в зале, усыпанном травами, розами и лотосами, срезанными пальмовыми листьями, миртом и папирусом великого Нила. Хатшепсут была украшена красными лепестками, с бледными рубинами и бериллами в волосах, полная и тяжеловесная, ее глаза были прикрыты толстыми веками, и Тутмос, который горячо любил ее, находил свою жену по-прежнему желанной.

– Наконец-то ты здесь, завоеватель огромной земли, – сказала она. – Египет был печален и несчастен во время твоего отсутствия. Но, подобно благодетельному Нилу, твое возвращение заставляет твой народ кричать от радости.

Менее склонный, чем она, придавать значение ритуалам, он ответил:

– Я привел тебе тысячи рабов, сундуки, полные вышитых тканей, золотых и серебряных украшений, огненных камней, эмалей, драгоценной кожи и духов без числа…

Его взгляд, скользнув вбок, наткнулся на элегантное тело Ауры. Она стояла на травах, посреди молодых лотосов, так плотно завернутая в золотисто-гиацинтовую ткань, что был заметен каждый контур. Ее черные волосы были подобны ночи, усыпанной янтарными звездами; гордые глаза, более изменчивые, чем вечернее небо, поразили Тутмоса.

– Как ты прекрасна, сестра моя! – сказал он. – В тебе нет ничего, на что не было бы приятно смотреть. – Его ноздри раздулись; тяжелая дрожь вожделения пробежала по всему телу мужчины, чувствительного к женской красоте.

Хатшепсут побледнела, ее медлительная душа наполнилась жаждой убийства, в то время как Аура, сначала очарованная, а затем встревоженная, перевела взгляд на Сетне, стоявшего в дальнем конце комнаты перед другими военными вождями.

Но царь, энергичный властелин собственной воли, уже отложил свое желание на потом. Он серьезно продолжил:

– Также для тебя, Аура, я привез рабов, драгоценные камни, золото, серебро и благовония Евфрата и Сирии.

Затем сделал знак Сетне, который подошел и пал ниц перед царицей.

– Это, – сказал фараон, – мой возлюбленный слуга. Его сила была лишь вдвое меньше моей, его рука повсюду приносила победу. Я хочу, чтобы у него было первое место после царя и царицы, и пусть все подчиняются его приказам.

Он ласково возложил руку на голову Сетне и заявил:

– Однако ты еще ни о чем меня не просил. Я хотел бы сделать для тебя все, что ты пожелаешь.

– Повелитель осыпал меня многими благами, – ответил танисец. – Он вознаградил меня тысячу раз.

– Но ты ни о чем меня не просил, – повторил Тутмос. – Дай мне знать о своем желании.

Сетне бросил взгляд на Ауру. Она побледнела, и тогда их сердца признали, что любят друг друга. Но они сразу поняли, что время еще не пришло, и Сетне сказал:

– Мой господин позволит мне подождать несколько дней? Я еще не готов выразить свое заветное желание.

– Очень хорошо, – сказал Тутмос с улыбкой. – Я подожду до дня Осириса.

Он сам поднял Сетне с колен и отослал всех прочих вождей. И когда он сел рядом с царицей, то все еще рассматривал младшую сестру с пылкой алчностью.

Тутмос провел ночь с хатшепсут и выполнил свой долг по отношению к ней. Вряд ли это доставило ему какое-либо удовольствие.

Царица, встревоженная и мстительная, поняла, что ее брат желает другую женщину. Она бы без малейшего укора простила ему рабыню или даже свободную дочь Фив, но ей была невыносима мысль о том, чтобы делиться с сестрой. Только Аура в Египте или на землях, завоеванных Тутмосом, была ей равной, и только она одна заставляла Хатшепсут испытывать невыносимую ревность.

Фараон встал рано утром, оделся со своей обычной простотой, а затем, позаботившись об ужине из рыбы и стеблей папируса, взял посох из слоновой кости, чтобы выйти.

– Куда сегодня направляет шаги мой господин? – тихо спросила Хатшепсут.

Тутмос никогда не лгал своей семье, своим слугам или своим солдатам. Он скрывал правду только от врагов. И прежде всего, царь никогда ничего не скрывал от своей жены. На этот раз он слегка заколебался, поскольку не был в неведении о ревности Хатшепсут.

– Я собираюсь посетить сады и осмотреть текущие работы, – сказал он. – Я также пойду навестить нашу сестру Ауру.

Она не смогла сдержаться и требовательно спросила:

– И чего ты хочешь от нашей сестры?

Тутмос больше не колебался. Его суверенная воля была выше любых препятствий.

– Пришло время, – сказал он, – чтобы она познала мужчину.

– И кого ты ей подаришь? – спросила Хатшепсут, сильно побледнев.

– У нее будет тот же повелитель, что и у тебя.

Хотя в правление Тутмоса III все склонялось перед царской властью, даже грозная власть жрецов, законная жена сохранила почти в неприкосновенности прерогативы, которые спустя непродолжительное время были последовательно ослаблены.

Хатшепсут взбунтовалась.

– Я не хочу иметь соперницу! – воскликнула она. – Возьми любую другую, и я промолчу. Но ей, Тутмос, необходимо дать мужа!

– Ничья воля не может превзойти мою! – решительно сказал фараон. – У тебя не будет соперницы. Только ты остаешься моей женой. Но хорошо, если у нашей сестры появятся дети от крови Яхмоса. Наши могут погибнуть.

– Зачем приводить напрасные доводы? – горячо возразила она. – Ты думаешь только о своем желании; это недостойно тебя. Ни один царь нашей династии не желал больше, чем одну из своих сестер, хотя их насчитывалось великое множество. Такова была воля Яхмоса. Будь осторожен, бросая ему вызов, чтобы не навлечь гнев Амона и не закончить свое великолепное правление поражением или позором!

– В своих свершениях я подобен Яхмосу, – сердито сказал фараон. – Почему у меня не должно быть воли, равной его?

Лицо царицы изобразило глубокое уныние.

– Горе тому, кто пренебрегает законом предков! Тутмос, ты забываешь, что этот человек основал нашу династию. Неужели ты позабыл о том, что он трудился во славу нашу, избавив нас от грязного рабства?

– Я ничего не забываю! – ответил он с еще большим гневом. – Я воздвигну новый храм священной памяти Яхмоса, и наша царская власть, приумноженная моими руками, примет несколько новых обычаев, не оскорбив души предков…

Она собиралась ответить, но он больше не хотел слушать и исчез в саду. Царица не посмела последовать за ним.