В течение долгого времени рабыня массировала тело Ауры, все еще теплое после ванны, с помощью арабских бальзамов, которые были нанесены на кожу, и легких сирийских духов, которые при каждом движении напоминали волшебный бриз Ливана.

Аура рассматривала себя в большом серебряном зеркале, которое Тутмос прислал ей из Азии. Ее тело окрепло; она была почти совершенна, а груди, нежные и округлые, с маленькими розовыми плодиками, очаровательным образом соединялись с нежной шеей, чувственным затылком и красивыми ухоженными плечами. Она любила себя. Стоя перед ярким зеркалом, царевна принимала бесчисленные позы, иногда поднимала руки, интересуясь тенью подмышек, иногда изгибалась в ожидании ласки, иногда переполнялась эмоциями, размышляя о тайне жизни и представляя счастье человека, которому ее брат Тутмос поручит познакомиться с ней.

Однажды ей приснилось, что ее первым любовником может стать сам фараон. Это не вызвало бы у нее неудовольствия, хотя она боялась вызвать неудовольствие своей ревнивой сестры Хатшепсут. Но этот сон больше не посещал ее. Выбор был сделан; из всех мужчин только один по-настоящему привлекал ее плоть.

Однако прошло двенадцать месяцев с тех пор, как она разговаривала с ним в ограде старого храма Аменемхета. Ей следовало бы забыть его, и на самом деле она больше не могла составить точного представления о его осанке или лице; не осталось ничего, кроме общего впечатления о высоком росте, гибких формах и смелых глазах. В одиночестве, возможно, она позволила бы воспоминаниям поблекнуть, но царевна каждый день видела Гейлу. Они вдвоем разжигали пламя. Таким образом, любовь высокородной фиванской девы не только не уменьшилась, но и возросла с разлукой; она больше не могла сочинять легенду о будущем счастье, не привязав к ней Сетне.

Когда рабыня закончила натирать ее бальзамами и опрыскивать благовониями, Аура надела повязку из биссуса и вышла на террасу. Фивы сверкали в ярком утреннем свете. Новый храм, построенный Тутмосом, рос среди храмов предков. В городе ста ворот было больше сфинксов, чем в ливийской пустыне львов, буйволов и слонов. Колонны и обелиски поднимались, как гигантский каменный лес, покрытые росписью стены сверкали, как огромные драгоценные камни. Фиванцев можно было увидеть толпящимися на площадях, на ступенях, на узких улочках, перед домами из глины и папируса и в лодках, плывущих по Нилу до самого горизонта равнин, пирамид и вздымающихся городов.

Но Аура, пресытившаяся этим чудным зрелищем, не обратила на него особого внимания. Она трепетала в тени тамариндов; подобно большому подвижному цветку, каждым своим жестом она насыщала воздух сладостными ароматами. Радостное нетерпение постепенно овладевало ею. Гейла опаздывала. Ибо рабыня могла оставаться свободной, приходить и уходить по своему капризу благодаря нежной щедрости фиванской царевны и загадочным причинам, которые та приводила в оправдание своему поведению.

– Она обещала прийти! – нервно сказала Аура.

Она прекрасно знала, что обещание дочери Залива не было категоричным, но в своем огорчении не хотела признаваться в этом даже самой себе.

– Я хочу, чтобы она слушалась меня!

Она в тысячный раз обещала себе подчинить волю таинственной бедуинки. По натуре вспыльчивая, но не тираническая, царевна не испытывала неприязни к капризным наклонностям Гейлы; это была более сложная зависимость, которая придавала необычайную цену покорности странной молодой женщины.

Внезапно от улыбки веки Ауры смежились. Внизу, среди платанов, появился красный силуэт. Царевна узнала бы этот шаг, исполненный четким ритмом и чувственностью, из ста тысяч.

Когда Гейла поднялась по ступенькам террасы, Аура холодно сказала:

– Ты опоздала!

– Нет, – ответила рабыня. – Я ничего не обещала.

Она стояла перед Аурой, серьезная, кроткая и решительная. Царевна, опустив взгляд, увидела маленькие ножки, перевязанные лентами, изящную лодыжку, слегка умащенную, дрожащую. Зрелище смягчило ее. Она подняла голову и увидела великолепные губы Гейлы, где краснота плоти приобрела чарующие оттенки лепестков и влажных ракушек. Тогда она улыбнулась и, нежно поцеловав глаза рабыни, сказала:

– О, как ты спокойна! Разве не знаешь, с каким нетерпением я всегда ожидаю твоего прихода? Ты заставляешь меня страдать.

– Я не могу поступить иначе. И я совсем не спокойна. Я думаю о твоем счастье день и ночь.

– Но ты не испытываешь никакого нетерпения! Вот ты передо мной, как покорная рабыня. Это не то, чего я хочу, Гейла.

Бедуинская женщина загадочно улыбнулась. Ее большие мечтательные глаза смотрели на Фивы.

– Разве я не говорила, что дочери моего племени просты? – ответила она. – Они способны принять только любовь мужчины. Но их дружба так же верна, как и их ненависть. Теперь я готова умереть за тебя, дочь Яхмоса, как готова умереть ради своей мести; зачем желать чего-то еще? С таким же успехом можно просить львицу породить обезьян или виноградную лозу вырастить финики.

Огорченная Аура воскликнула:

– Хотя я и красива…

– Ты краше всех женщин, госпожа моя. От Красного залива до Сирии ни одна дочь людей не сравнится с тобой.

Царевна улыбнулась, подвела Гейлу к серебряному зеркалу и, умиротворенно созерцая их восхитительные образы, сказала:

– Колдунья, мужчине, который овладел бы нами обеими, повезло бы больше, чем богам.

Эти слова обеспокоили рабыню.

– Но ты бы не позволила мужчине любить нас обеих? – поинтересовалась она.

– Почему бы и нет? – нежно ответила Аура.

– Разве твоя гордость не взбунтовалась бы, или ты бы не ревновала?

Аура засмеялась.

– Нет, Гейла, никакой ревности, напротив, я была бы рада. Мужчина, который любит тебя, казался бы мне еще красивее, если бы любил и меня. Мне это было бы очень приятно. И тогда он больше не смог бы думать ни о какой другой женщине. Мы смогли бы обеспечить его верность!

Гейла смотрела на принцессу с дрожью радости.

– Ты всецело заслуживаешь того, что кто-то готов умереть за тебя! – сказала она. – Тем не менее считай меня простой кочевницей, тысячу раз оскорбленной мужчинами.

– Никто не теряет силу крови! Разве ты не говорила, что твой отец командовал большим племенем Залива? Тутмос уважает вождей вашего народа, и он любит меня.

Лицо кочевницы омрачилось.

– Ни мой отец не отомщен, – сказала она, – ни моя мать, ни мои братья. Те, кто захватил наши пастбища, живут в мире и изобилии. Первая добродетель – это ненависть.

В ее глазах вспыхнуло красное пламя. Аура ясно почувствовала, что ее спутница в полной мере обладает первым достоинством энергичных народов. У нее были те же принципы, хотя и в более мягкой форме.

– Ты веришь, что одна из фаланг Тутмоса сможет избавить твои земли от врагов? – спросила она.

– Нет. У дауров тысяча воинов и столько же стариков и мальчиков, способных обращаться с мечом. Десяти фаланг было бы недостаточно, чтобы окружить их, ибо никто не должен убежать. Необходимо, чтобы они все погибли, закопанные по шею или поджаренные в печи, чтобы их женщин изнасиловали, а их внутренности бросили шакалам. Только так восторжествует справедливость…

Аура слушала кочевницу с восхищением. Ей нравилась сила.

– Согласится ли ваше племя платить дань Тутмосу? – задумчиво спросила она. – Царь не алчен. Несколько вьючных животных с дарами оплатили бы твой долг.

– Тогда мы попрощались бы с нашей свободой, – с горечью сказала Гейла.

– О, да! Вы станете союзниками фараона, и ни одно племя не сможет напасть на вас, не вызвав его гнева!

Они замолчали. Затем Аура вздохнула.

– Кто может сказать, где сейчас сражаются воины Тутмоса?

Гейла улыбнулась. В то утро она увидела одного из людей пустыни, который, неизменно опережая царских гонцов, распространял среди низших слоев общества новости, пока еще не известные высшим кастам.

– Тутмос победил, – сказала она. – Он разбил своих врагов на огромной равнине в одном дне пути от Евфрата.

– Откуда ты знаешь? – воскликнула царевна, дрожа от удовольствия. – Почему ты говоришь об этом сегодня, хотя в другие дни хранила молчание?

– Разве я не говорила тебе, что заклинания не всегда эффективны?

– Есть ли достоверные новости?

– Если только злой бог…

– Хорошо, – нетерпеливо перебила Аура. – А что ты знаешь о Сетне?

Гейла заколебалась, потому что ничего не знала о своем хозяине. Но она осмелилась скрыть это, говоря намеками и недомолвками.

– Я видела, что он сражался славно, затем видения стали неясными. Тем не менее, похоже, что он завоевал расположение владыки…

Она остановилась. Вдали зазвучали трубы. Появился курьер, худой и черный, сопровождаемый слугами, которые кричали:

– Тутмос убил двадцать тысяч человек, а Сетне уложил десять тысяч!

Молодые женщины выбежали на террасу, бледные от радости. Аура, страстно целуя лицо рабыни, воскликнула:

– Я верю в тебя, колдунья!