Шел седьмой день путешествия. Накануне Сетне добрался до ущелья Хеннар, где хотел застать врасплох караван ниневийцев. Он выбрал место для засады утром.

Сперва дорога сужалась между двумя рядами красных скал, затем расширялась полукругом и вновь сужалась. Над растениями веяло вялым дыханием ветра; жалкие зверьки торопливо пробегали по теплому камню; рептилии выставляли напоказ свои длинные тела и стекловидные глаза, а птицы-падальщики поднялись на острых крыльях при приближении войска.

Сетне осмотрел печальное место. Лучшего места для засады не нашлось. Как только караван достигал площадки, его продвижение вперед и отступление могли быть отрезаны, в то время как, неожиданно выпустив стрелы с высоты скал, египтяне с легкостью посеяли бы панику среди отряда охраны.

Молодой вождь некоторое время размышлял. Он приближался к испытанию, итог которого должен был принести ему благосклонность или, напротив, навлечь презрение Тутмоса, и он не хотел ничего оставлять на волю случая. Полный тревоги и надежд, Сетне отдавал приказы. Шестьсот человек спрятались в укрытиях в скалах или кустарнике, две сотни были готовы отрезать путь к отступлению и еще две – преградить путь к Хеннару. Никто не должен был сдвинуться с места до тех пор, пока трубы не подадут сигнал к атаке.

Таким образом, перевал был готов принять караван, и Сетне, сидя в тени скалы, ел копченое мясо и корни лотоса. Его эмоции схлынули, он был полностью сосредоточен на грядущей операции. Он увидел приближающихся сотников, отдал им точные приказы и оставил рядом с собой только Хабака и Интара. Затем отправил новых разведчиков вдоль караванного маршрута.

День клонился к вечеру, и солнце проделало четверть своего пути, когда вернулись запыхавшиеся разведчики.

– Ассирийцы приближаются. Там много вьючных животных: ослов, мулов, лошадей и дромадеров…

– А воины?

– Их несколько сотен.

– Столько же, сколько нас?

– Нет, чуть больше половины.

– Они быстро движутся?

– Они были в пяти тысячах локтей от нас. Мы прошли маршем в три раза быстрее, чем они.

Сетне в последний раз осмотрел своих людей. Убедившись, что все в порядке, он расположился вместе с Хабаком и Интаром на средней высоте, укрывшись за зарослями кустарника. Пейзаж казался пустынным: скудные животные, рептилии, стервятники и кустарник не выдавали признаков засады.

Тем временем вдалеке появились люди, а затем ослы, лошади и дромадеры. Оружие сверкнуло на солнце. Авангард продвигался вперед медленно и осторожно. Разведчики остановились, чтобы понаблюдать за дугой красных скал, но их подозрение длилось недолго. Хорошо вооруженные и многочисленные, они не боялись небольших разбойничьих шаек, которые иногда подстерегали караваны на маршруте, и даже не думали, что египтяне могли добраться до этого места. Вся группа возобновила шествие. Появились другие животные, рабы, торговцы и управляющие, прикомандированные к ниневийской армии, а затем женщины; одних несли ослы и верблюды, другие шли пешком, закутанные в белую шерсть.

Вскоре вся округа была заполнена. Караван походил на большое племя, кочующее в поисках новых пастбищ. Топот животных, крики и разговоры людей эхом отражались от скал. Заревел осел; взволнованные люди заерзали среди нервничающих лошадей; драгоценности и оружие сверкали, когда караван двигался. В глаза бросались приметы смуглых людей пустыни, а также купцов из Ассирии и персов со светлыми лицами, рыжеволосых варваров, размахивающих большими луками цвета крови, и негров со странно раскачивающейся походкой.

В конце концов авангард каравана приблизился к выходу с площадки. Сетне подал сигнал и египетские трубы зазвучали на скалах. Со свирепым ревом лучники выпустили свои стрелы. Хлынул смертоносный дождь. Сбитые с толку рабы, женщины и торговцы пытались спастись бегством, удирая куда попало. Солдаты развернулись, размахивая оружием, в то время как те, кто был спереди и сзади, пытались сомкнуть ряды. Но крики египтян звучали все громче; трубы безжалостно вибрировали; стрелы, не разбирая цели, разили мужчин и женщин.

Было очевидно, что отступление отрезано во всех направлениях. Толпа начала безумно метаться туда и сюда, мешая охране организовать какую-либо защиту. Только одна группа ветеранов-ниневийцев смогла принять боевой порядок – около двухсот человек, закаленных в сотне сражений, суровых, холодных и мрачных, примерно половина из которых была вооружена луками. Они ответили на атаку. Быстрые стрелы безрезультатно врезались в камни.

Сетне понял, что, если победить это элитное войско, караван будет захвачен. Он громко закричал, приказав половине своих лучников целиться только в ветеранов. Шквал стрел усилился, и ниневийские солдаты с криками ярости падали один за другим, истекая кровью. Когда их ряды поредели, а колчаны почти опустели, Сетне решил атаковать; он подготовил свои резервы.

Трубы умолкли. Сетне с двумя сотнями лучших своих людей обогнул подножие скал, и фаланга внезапно ринулась вперед, ощетинившись копьями, выставив перед строем большие щиты, словно стену из кожи и бронзы. В течение десяти минут ниневийцы сражались изо всех сил, обратив свои мечи и топоры против леса острых копий, но мощным, неотразимым движением фаланга сбила с ног или отбросила врага назад. Вскоре остатки отряда ниневийцев оказались прижатыми к скале и, скользя по кровавой грязи, запыхавшись, запросили пощады.

Это был конец сражения, караван был захвачен.

Резня продолжалась еще некоторое время. Египетские солдаты пригвождали ниневийцев к земле, отрезали головы, вспарывали животы или разбивали беглецам головы о камни. Воздух наполнился криками агонии; раненые ползали под ногами перепуганных вьючных животных, которые топтали их скрюченные тела. Поверженные торговцы все еще молили о пощаде, когда им в горло вонзались клинки или дротики. Негр с густыми колючими волосами, красными от крови, с двумя дротиками, застрявшими в туловище, и зияющей раной в спине отчаянно пытался взобраться на скалы…

Сетне наконец смог отозвать свои войска; резня прекратилась, но не крики, молитвы и стоны.

По окончательным подсчетам, было убито всего сто ниневийских солдат, несколько торговцев, несколько женщин и с десяток рабов. Триста солдат попали в плен, и была захвачена огромная добыча: пшеница и ячмень для армии, бесчисленное количество вьючных животных, повозки с оружием, ящики с драгоценностями и дорогими тканями, кожа, одежда и перебродившие напитки.

Сетне с гордостью рассматривал свою работу. Думая о важной фигуре Тутмоса, он чувствовал атмосферу будущей славы. Его грудь вздымалась; горячая и сильная кровь прилила к сердцу. Он твердо верил в свое будущее и видел божественное лицо царевны Ауры ближе, чем в тот день, когда разговаривал с ней в ограде храма Аменемхета.

Однако, очнувшись от своей великолепной грезы, он повернулся к сотнику Хабаку, который ждал, готовый выслушать его приказы.

– Ты будешь руководить разделом добычи, – сказал Сетне. – Оружие, пшеница, вьючные животные, ящики и корзины принадлежат фараону и его армии. Что касается предметов из золота и серебра, драгоценных камней и тканей, их следует поделить между солдатами нашей фаланги, а именно: десятая часть мне, десятая часть будет разделена между командирами отрядов, еще десятая часть – сотникам и младшим командирам, остальное – солдатам. Но до этого я отберу свою добычу. Я также распределю женщин и рабов. У нас есть потери?

– Да, господин. Трое убитых и пятеро раненых. У врага же – более сотни убитых.

– Мы сделаем привал и проведем для наших мертвых все предписанные ритуалы. Иди, Хабак.

Затем он услышал озабоченный голос Интара:

– Мой господин не ранен?

Он вздрогнул и улыбнулся вождю кочевников. Думая обо всем, что тот сделал для их триумфа, он положил руку ему на плечо.

– Я поделюсь с тобой своей добычей!

Хабак вернулся с двумя старыми сотниками. Раненые все еще стонали; некоторые продолжали стонать весь день и всю ночь. Тем не менее спокойствие постепенно снизошло на людей: женщины стояли рядами: чем менее красивыми они были, тем больше тревоги отражалось на их лицах; лица же торговцев были жалобными, молящими; ниневийские солдаты мрачно ожидали резни или рабства.

– Твои приказы будут выполнены, – сказал Хабак, – но солдаты хотели бы выпить вина ниневийцев.

– Сегодня вечером им будет дана мера. В течение дня вино отяжеляет организм, а нам еще нужно подсчитать добычу.

Хабак, который любил вино и пиво, смирился с волей командира. Затем спросил:

– Разве ты не хочешь, чтобы мы привели к тебе женщин, господин?

– Приведи.

Пленниц подвели к Сетне. Солдаты не ограбили их, поскольку те были схвачены на глазах у вождя. Некоторые женщины были прекрасны и предназначались для руководства ниневийской армии. На них были вавилонские вышивки, прозрачный биссус и сидонский малиновый шелк. Их шеи и руки переливались чарующим пламенем рубинов, аквамаринов и карбункулов или мягким блеском жемчуга, морских раковин и бирюзы. Их украшали фигурки из золота и слоновой кости, амулеты и кораллы. В камнях дрожали маленькие серебряные луны. На нескольких женщинах, которые уже побывали в руках солдат, не было ничего, кроме разорванной одежды; из ушей и ноздрей, зверски ободранных, сочилась кровь.

Сетне раздал красавиц сотникам, а остальных – тем, кто их захватил, но драгоценности и ткани оставил себе, чтобы позже произвести справедливый раздел. Для себя он удержал персиянку с голубыми глазами, блестящей кожей и волосами цвета меди. Она поразила его. Сетне заговорил с ней по-ассирийски, но она, казалось, не понимала и стояла перед ним, молчаливая, печальная и гордая. Из-за этого он возжелал ее еще больше и уже потащил к своей палатке, когда увидел Интара, который смотрел на нее с отчаянной алчностью. Сетне заколебался. Чувственный и ревнивый поток поднялся в его жилах, но огромным усилием воли он сдержал свои животные инстинкты, повернулся к кочевнику и спросил:

– Ты хотел бы обладать ею?

Задыхающимся голосом Интар ответил:

– Я никогда так сильно не восхищался женщиной.

– Она твоя.

Вождь песков издал хриплый вздох. С пылкой нежностью схватив свою жертву, он унес ее прочь, она же улыбалась с властной злобой женщины, чувствующей, что на нее нисходит великая любовь. Сетне меланхолично покачал головой, ни о чем не жалея.

Два дня спустя фаланга сетне достигла выхода из ущелья. Это был узкий и извилистый проход, защищенный естественными преградами из порфира, где легко можно было разместить гарнизон в тысячу лучников, не опасаясь вдесятеро большего числа врагов. Он выходил на огромную равнину, прерываемую тремя холмами на юге, где армии Ниневии и Египта уже несколько раз вели ожесточенные сражения с тем или иным исходом. Она была пустынна.

Сетне разослал во все стороны умелых разведчиков. Вечером они сообщили, что ни союзных, ни вражеских войск пока не видно.

Вождь потратил два дня на укрепление этого места. Он оснастил его гранитными блоками, чтобы в критические моменты скатывать смертоносные глыбы на нападающих, разместил изгороди из шипов в доступных местах под массой растений и повсюду вырыл ловушки. Благодаря рабам и ассирийским пленникам работа была выполнена быстро; ущелье стало неприступным.

Когда оборона была готова, посланцы вернулись один за другим, чтобы сообщить о приближении ниневийцев с севера и египтян с юга.

Тогда Сетне охватило сильное волнение. Защита его крепости выглядела идеальной, но не могла дать такой славы, как командование на поле боя. Он попросил совета у старого Хабака, который ответил:

– Пошли гонца умолять Тутмоса позволить тебе сражаться вместе с его армией. Битиу искусен и послушен. Он сможет защитить ущелье, которое ты сделал неприступным.

Сетне сделал, как сказал старый воин. Он сообщил своему господину о захвате каравана и о работах, которые выполнил для защиты перевала.

Гонец вернулся через два часа, когда авангард Тутмоса уже был заметен на холмах. Царь разрешил Сетне присоединиться к армии и передать командование фалангой Битиу.

Сетне отправился в путь только в сопровождении Хабака, Интара и двадцати лучников. Равнина к северу была по-прежнему пустынна. Ни один ниневийский бегун еще не решился пересечь ее.

Молодой вождь танисцев предстал перед Тутмосом в сумерках. Царь не сразу заговорил с ним. Стоя на вершине самого высокого холма, он бросал последний взгляд на свой лагерь. Были видны четыре армейских корпуса шириной в три тысячи локтей и двойной глубиной. Авангард занимал три холма; он состоял в основном из лучников. Сигнальные костры уже были сложены, но Тутмос запретил разжигать их до последнего момента, опасаясь внезапного нападения ниневийцев.

Когда Тутмос убедился, что все хорошо, он повернулся к танисцу. Лицо его было серьезным, но глаза светились весельем. Все шло так, как он желал, и предвещало неотвратимую победу.

– Добро пожаловать, – сказал он Сетне, кладя свой посох из слоновой кости ему на плечо. – Слуга, выполнивший работу, задуманную его хозяином, будет вознагражден. Ты смог провести тысячу человек через пустыню; сегодня, в день битвы, ты будешь командовать десятью фалангами против ниневийцев.

Сетне издал крик радости и пал ниц перед Тутмосом.

– О, кто бы не умер за тебя, повелитель мира! – пробормотал он.

Фараону пришлась по душе его радость. Ему нравились победы, но не было ничего приятнее тех, которые дарили ему сердца его солдат.

– Вставай, – сказал он. – Расскажи мне вкратце о своем путешествии.

Сетне говорил кратко, но когда поведал своему господину о драконах, тиграх и людях Вод, правитель оживился и захотел узнать все. Затем его охватило сомнение.

– Будь осторожен, – сказал он. – Я не хочу, чтобы кто-нибудь приукрашивал правду. Ты сам видел все это?

– Я взял с собой двадцать человек из моих фаланг, царь Фив. Допроси их…

Тутмос захотел, чтобы молодой вождь закончил свой рассказ.

Когда Сетне описал захват каравана и работы, проведенные в ущелье Хеннар, фараон сказал:

– Это хорошо! Все было сделано так, как должно. Мой взгляд будет сопровождать тебя во время битвы, Сетне, сын Ранеферки, и ты получишь по заслугам. – И, величавым жестом отпустив вождя, остался один перед быстро сгущающимися сумерками.