Вернувшись в Москву в мае 1979 года, отгуляв отпуск и немного отдохнув от нервных встрясок и переживаний, связанных с «исламской революцией», я приступил к работе в родном для меня подразделении штаба разведки, ведавшем нашими делами в странах Ближнего и Среднего Востока.

Однако, как сказал поэт, «покой нам только снится»: развивался и углублялся кризис в Афганистане, ставшем после Апрельской 1978 года революции (а на деле — переворота) Демократической Республикой Афганистан (ДРА). На слуху были знакомые мне по первой командировке[16] в эту страну имена — Н.М. Тараки, X. Амин, Б. Кармаль и многие другие. Водоворот разворачивавшихся в ДРА событий втянул в себя всю работу нашего подразделения. Волей судьбы Афганистан оказался в центре внимания не только внешней разведки, но и руководства КГБ СССР, других военных и гражданских ведомств, правительства СССР и Политбюро ЦК КПСС. В таких организациях, как разведка, работа всегда ненормированная — трудишься ли ты в штабе, в Центре, или «в поле». Начиная с лета 1979 года мы забыли, что такое вовремя уйти с работы, засиживались в отделе допоздна.

В свое время Н.С. Хрущев попытался было навести порядок в режиме работы министерств и учреждений (в сталинские времена в них работали по ночам). У нас в разведке даже стали наказывать тех, кто задерживался на работе. Считалось, что такие сотрудники не справляются с работой в отведенные для этого часы. На практике из этого ничего не получилось, и все пошло по-прежнему: кому было нужно, тот задерживался в «конторе», вызывая уже недовольство не вышестоящего начальства, а своих жен и детей. Но это — к слову. Короче, в связи с обострением афганского кризиса, который напрямую затрагивал интересы СССР, дел было невпроворот.

Об афганских событиях 1978–1979 и последующих годов, вплоть до вывода в феврале 1989 года из Афганистана «ограниченного контингента советских войск», воевавших там почти десять лет, написано очень много. Авторы книг и статей дают этим событиям противоречивые оценки, нередко исключающие друг друга. Они произвольно истолковывают многие факты, дают субъективные, а порой просто искаженные характеристики руководящих деятелей Афганистана того времени, не могут прийти к однозначному определению: целесообразным или нецелесообразным, правомерным или неправомерным было введение наших войск в Афганистан. Каждый автор отстаивает свою версию и свою точку зрения, исходя не из конкретно-исторического анализа, а из собственных политических пристрастий. Я не собираюсь выступать в роли арбитра. Хочу лишь подчеркнуть, что многие существенные факты и детали событий тех лет и участия в них СССР все еще не рассекречены, в частности еще не пришло время полностью раскрыть для широкой аудитории деятельность нашей разведки в Афганистане в те бурные годы. Поэтому я ограничусь воспоминаниями о своем личном участии в ее деятельности и в пределах возможного расскажу о некоторых неизвестных массовому читателю эпизодах и о лицах, с которыми тогда пришлось тесно соприкасаться по афганским делам.

Предварительно хочу напомнить, чем мотивировалось и как обосновывалось решение руководства СССР о вводе советских войск в Афганистан в декабре 1979 года: «В условиях усиления деятельности внутренней и внешней агрессии к концу 1979 года создалась серьезная угроза завоеваниям афганского народа, суверенитету и целостности ДРА, а также безопасности южных границ Советского Союза. В соответствии с неоднократными просьбами афганского руководства, на основании ст. 4 Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве между СССР и ДРА от 5 декабря 1978 года и ст. 51 Устава ООН на территорию Афганистана был введен ограниченный контингент советских войск в целях оказания помощи ДРА в отражении внешней агрессии». «Поступить иначе, — заявил тогда Л.И. Брежнев, — означало бы смотреть пассивно, как на южной границе возникает очаг серьезной угрозы безопасности Советского Союза». Вот в этом все дело. Да и вообще в приведенном выше заявлении советской стороны нет лжи, нет выдернутых из исторического контекста фактов и нафантазированной картины ситуации, как это было, скажем, в случае военного вмешательства США и их союзников в дела Ирака, суверенного государства, против которого была совершена агрессия под явно фальшивым предлогом. Что касается Афганистана, то никакой агрессии против него со стороны СССР не было. Можно спорить о целесообразности или нецелесообразности ввода наших войск в ДРА, но не о правомерности этого акта. В современном взаимозависимом мире обстоятельства часто оказываются сильнее самой сильной воли.

Осенью 1979 года я снова оказался в круговерти афганских событий. В начале ноября в кабинете начальника внешней разведки В.А. Крючкова состоялось совещание в очень узком составе, присутствовал там и я. Всего было пять человек, но говорил один начальник ПГУ. Он кратко изложил суть принятого «инстанцией» решения касательно Афганистана и судьбы главы этого государства X. Амина, пристально оглядел каждого из присутствовавших в кабинете сотрудников и сказал: «Все абсолютно секретно, никто не должен знать о предстоящей операции. Если произойдет утечка, то она произойдет только от кого-то из нас. Прошу это учесть». Я сразу же понял, что вся черновая работа по подготовке операции ляжет на мои плечи, так как все остальные участники совещания были руководителями высших звеньев разведки. Невольно поежился от такой перспективы, понимая, что объем предстоящей работы будет очень велик и мне одному с ним не справиться, но промолчал. Через пару дней стало совершенно ясно, что одному мне с ним не совладать, даже если работать круглосуточно. Пришлось доложить об этом Крючкову и попросить его разрешения привлечь к текущим делам еще нескольких человек технического аппарата. Помолчав, он согласился, но сказал: «Под вашу личную ответственность!» Степень секретности при подготовке операции (она потом получит кодовое название «Байкал-79») была очень высокой.

В первых числах декабря 1979 года рано утром с военного аэродрома «Чкаловское» поднялся в воздух и взял курс на Кабул самолет Ан-26, на борту которого находилась группа незнакомых мне военных, а также первый заместитель начальника внешней разведки В.А. Кирпиченко и я в качестве его помощника. Мы направлялись в Афганистан со специальным секретным заданием всего на три-четыре дня. Документ о нашей командировке был завизирован лично Ю.В. Андроповым, написан от руки; кроме того, не содержал никаких положенных внешних атрибутов, но имел гриф «Совершенно секретно». Повторяю, секретность предстоящей операции в Кабуле выдерживалась очень строго. Учитывая краткосрочность командировки, я ничего лишнего с собой в дорогу не взял и был, как обычно, в штатском.

Летчики разместили нас в тесном кубрике перед своей кабиной, а грузовой отсек самолета наглухо задраили. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и мимо нас протиснуться можно было только боком. Пилот, усмехнувшись, поставил на пол в центре нашей компании цинковое ведро, которое должно было служить походным туалетом — полет предстоял дальний, и удалился в кабину. Я представил, как кто-нибудь из нас вдруг решил бы воспользоваться этим ведром, и мне стало весело. Возможно, поэтому пять часов лета прошли незаметно. Ведро, кстати, никому не понадобилось. Во время промежуточной посадки на аэродроме Кокайды у афганской границы к нам в кубрик пришли еще несколько пассажиров, которым уже теоретически сидеть было негде, но мы тем не менее все устроились и вылетели на военную авиабазу Баграм. Она находится примерно в 70 километрах от Кабула. Прибыли уже затемно. На пустыре в кромешной тьме встречавшие освещали нам путь карманными фонариками. Они разместили нас по машинам, и через несколько минут мы уже были на самой базе. Переночевав, мы утром опять же на машинах направились в Кабул.

Уже на следующий день, когда объявили, что я должен вернуться в Баграм для координации действий и решения совместных задач с военными, стало ясно, что моя командировка затянется на неопределенное время. Я попросил конкретизировать поставленные передо мной задачи, записал все в блокнот, узнал о способах и условиях оперативной связи с нашим штабом в Кабуле и начал готовиться к поездке. О планах Москвы провести спецоперацию по устранению от власти X. Амина в Кабуле еще никто, за исключением двух-трех человек, не знал. Тогда речь о вводе наших войск еще не шла. Однако для осуществления акции против X. Амина нужно было поставить в известность еще нескольких ответственных лиц, в том числе главного военного советника (ГВС), игравшего ключевую роль в афганской армии. Когда В.А. Кирпиченко кратко ввел его в курс дела, этот высокий, грузный человек в звании генерал-полковника от неожиданности растерялся, буквально плюхнулся на стул и, помолчав, выговорил: «Имеющихся в наличии сил для решения этой задачи недостаточно».

Наблюдая эту мизансцену, я понял, что координировать действия и решать совместные задачи с военными на авиабазе Баграм будет делом не легким. Как вообще можно что-либо координировать с теми, кто в принципе не знает предмета совместных действий? Эти мысли занимали меня все время поездки в Баграм. На авиабазе с согласия афганского правительства и по его просьбе уже некоторое время дислоцировался усиленный батальон воздушно-десантных войск Советской армии, обеспечивавший безопасность этого важного военного объекта. Командовали батальоном опытные, бравые офицеры — подполковник Сидоров и майор Пустовойт. Когда я прибыл, Сидоров отсутствовал, и мне пришлось иметь дело с Пу-стовойтом. Ему я многим обязан и по сей день благодарен за оказанную мне тогда реальную помощь. Без лишних вопросов, толком не зная, кто я такой и ради чего объявился в расположении его части, он предоставил мне и прибывшему со мной представителю военной контрразведки Феликсу П. жилье, поставил нас на пищевое довольствие, оказывал необходимую помощь в меру своих возможностей. Частым гостем на авиабазе был заместитель командующего ВДВ СА генерал-лейтенант А.Н. Гуськов. На первых порах он очень подозрительно смотрел на какого-то «штафирку», появившегося в батальоне, но вскоре мы нашли с генералом общий язык, взаимопонимание, и он оказал мне и разведке в целом конкретную и существенную помощь.

Последние годы на авиабазе Баграм хозяйничают американцы, а тогда она была разделена на две половины, между которыми располагались взлетно-посадочные полосы собственно аэродрома, — афганскую, где находились авиадиспетчерская, штаб воинских подразделений противовоздушных батарей, размещенных вокруг базы, казармы, особняк начальника базы — Хакима, ярого приверженца X. Амина, и советскую, где и дислоцировался наш батальон ВДВ. Расстояние между этими двумя половинами составляло примерно 2–3 км. На нашей стороне были обустроенные и крытые сверху дерном ангары для боевых истребителей, которые пустовали, помещение штаба батальона, казармы для десантников, столовая, другие служебные помещения. В одном из таких ангаров был развернут пункт связи со спецтелефонами для переговоров с Москвой, Кабулом, Ташкентом, другими городами. Наш позывной был «Кишлак». Вдоль ангаров бежала гаревая дорога, выходившая к аэродрому. Вог, пожалуй, и все, что имелось на нашей половине.

В первые дни пребывания на базе я в своей штатской одежде выглядел белой вороной. У меня не было смены одежды (готовились-то слетать в Кабул на три-четыре дня!), и в пыльном Баграме через пару дней ничего чистого на мне не осталось. Надо было что-то делать, чтобы вписаться в обстановку, и я обратился к Гуськову за содействием, получил комбинезон десантника, полушубок военного покроя, оружие и стал таким же, как все. Это заметно облегчило дело.

В те дни мне приходилось постоянно быть на связи и получать указания из Москвы и Кабула — а они следовали одно за другим, — докладывать об их исполнении то В.А. Крючкову, то В.А. Кирпиченко. Главное, однако, началось через пару суток после моего прибытия в Баграм: наступила фаза реализации запланированной спецоперации. Все завертелось, успевай только поворачиваться да бегать между пунктом спецсвязи, штабом части, взлетно-посадочными полосами, где надо было встречать самолеты и их пассажиров. Беготня эта не только изматывала, но и не позволяла порой успеть туда, куда было необходимо. Нахлобучки приходилось получать и из Москвы, и из Кабула. Наконец, я не выдержал и попросил прислать мне помощника из числа сотрудников «точки» и автомобиль. Помощника мне не дали, а машину подогнали, загрузив ее, как я и просил, кое-каким провиантом, в том числе спиртным, а эта «валюта» была самой востребованной в Баграме: без нее налаживать нужные контакты «для координации совместных действий» с нашими военными, да и с афганцами было затруднительно.

Вскоре после моего прибытия в Баграм, — если не ошибаюсь, это было 7 декабря, — по прямому проводу последовало указание из Москвы встретить самолет Ту-134. Время его прилета указывалось точно. Нужно было обеспечить размещение его пассажиров в количестве 19 человек на авиабазе, соблюдая строгую конспирацию и никого не ставя в известность. Я знал, кто были пассажиры этого самолета — новое руководство Афганистана во главе с Бабраком Кармалем. Все остальные пребывали в неведении. Задача была неразрешимой: каким образом можно скрыть прибытие 19 человек в расположение батальона от его командования и от Гуськова, который почти каждый день в нем бывал? Как без их ведома эту команду можно там разместить, поставить на довольствие и обеспечить их бытовые нужды? Это же целый отряд с вооруженной охраной! Пришлось звонить в Москву и просить разрешения переговорить лично с Гуськовым, в пределах разумного посвятить его в суть дела, чтобы не поставить операцию на грань срыва и расшифровки из-за какого-нибудь пустяка или недосмотра. Разрешение я получил, в общих чертах рассказал Гуськову о предстоящей операции и попросил помощи. Нужные указания командованию батальона им были даны, я успокоился, дело будто бы налаживалось.

На Баграм обычно прибывали из СССР только военные самолеты, афганская сторона к этому привыкла, и никаких осложнений не возникало. Но в этот раз должен был приземлиться пассажирский самолет Ту-134, что насторожило начальника авиабазы Хакима: почему борт — пассажирский, кто на нем прилетит, почему мы ничего не сказали афганцам? К указанному времени мы небольшой группой и с вереницей автомашин расположились у взлетно-посадочной полосы в ожидании самолета, который уже показался и начал заходить на посадку. Взлетно-посадочные полосы аэродрома хорошо освещались, и наш самолет уверенно снижался, шасси были уже выпущены, как вдруг огни на посадочной полосе и на всей базе погасли. Контраст между светом и внезапной темнотой был резким, казалось, наступила кромешная тьма. В такие минуты у человека проносится в мозгу одна какая-то пронизывающая мысль. В те мгновения я успел только подумать: ну все, конец! Вся наша сверхсекретная операция летит к чертовой бабушке! Сейчас я услышу треск, увижу вспышку, потом будет взрыв. И все кончено. Но командир экипажа показал высочайший профессионализм: он посадил самолет в сплошной темноте и подрулил к месту, где мы его ждали. Еще не отойдя от пережитого потрясения, мы бросились к самолету и, по приставной лестнице поднявшись на борт, начали принимать прилетевших пассажиров. В этот момент вся база снова засверкала огнями. Не теряя времени, мы быстро разместили прибывших в заранее подогнанные к самолету автомашины и помчались к нашей половине авиабазы.

К сожалению, я не помню фамилию и имя командира экипажа того борта, но потом стало известно, что за проявленные мастерство, мужество и хладнокровие в экстремальных обстоятельствах он был удостоен высокой правительственной награды. Мы все понимали, что диверсию, чуть было не обернувшуюся катастрофой, подстроил начальник базы Хаким, преданный X. Амину. Сегодня я задаюсь вопросом: какими путями пошло бы развитие событий в Афганистане, если бы его диверсия удалась? Уверен, что тогда многое сложилось бы по-другому.

Это была открыто враждебная акция. Ее не оставили без ответа: Хаким был включен нами в список лиц, подлежавших аресту после часа «X». Но он вовремя ускользнул, и следы его затерялись. Во время боя наших десантников с оставшимися верными X. Амину воинскими частями на афганской половине авиабазы Баграм Хаким приказал разместить несколько автоматчиков на высоких чинарах у своего особняка, и, насколько я знаю, из-за них мы понесли потери.

Устроив своих «подопечных» в двух ангарах авиабазы, мы усилили посты охраны ее территории, а для защиты их были задействованы бойцы из спецподразделения «Альфа». На первый взгляд, все пока складывалось нормально, о чем я и доложил в Москву. Но чудеса в решете начались буквально на следующее утро. При свете дня я диву дался, увидев, в какую военную форму их нарядили в Ташкенте. Наверное, какой-то оборотистый деляга-интендант под сурдинку решил сплавить залежалое, старого образца военное обмундирование: выдал им кавалерийские шинели начала 30-х годов XX века. В этом наряде моя команда на фоне десантников, одетых в полушубки камуфляжной расцветки, смотрелась нелепо, будто на маскараде, и, естественно, привлекала всеобщее внимание. Молодые десантники, разинув рот, смотрели, как некие афганцы в длиннополых шинелях, заложив руки за спину, вышагивали по главной дороге между ангарами, а за ними следом шли два рослых бойца с автоматами в руках. Вся секретность и конспирация рушились на глазах. Да еще генерал Гуськов шепнул мне на ухо, увидев эту картину: «Батюшки! Да я же вот этого, вот того и вот еще одного знаю: их что, арестовали?» Короче, надо было принимать срочные меры: я позвонил по спецтелефону в Москву и вкратце обрисовал обстановку.

Реакция была, надо сказать, незамедлительной: уже к полудню всех «подопечных» переобмундировали по форме, выдали им дополнительные одеяла и т. д. Я же из своих запасов выделил им к ужину «боевые сто грамм». Никто не знал, когда настанет час «X», и дни были наполнены напряженным ожиданием, но скучать нам не давали: то и дело возникали неожиданные проблемы, нередко острого характера. Упомянутому Хакиму не давал, видимо, покоя чуть было не разбившийся по его вине самолет Ту-134, о прибытии которого на Баграм он, несомненно, доложил в Кабул. Надо думать, он решил выяснить, кого же все-таки доставил этот борт. Над нашей половиной базы стали появляться вертолеты, причем летящие настолько низко, что с земли были хорошо видны лица пилотов. Они явно высматривали, кто и что находится внизу, кружили и над ангарами, в которых размещались «подопечные». Еще не хватало, чтобы наблюдатели кого-нибудь из «подопечных» узнали: лица-то были известные, в том числе лично X. Амину. Генерал Гуськов был хорошо знаком с Хакимом, и по нашей просьбе до его сведения довели: в случае появления вертолетов над расположением батальона без согласования с нами — они будут сбиты. Предупреждение подействовало, и больше наблюдатели не появлялись, но мы на всякий случай натянули над ангарами и между ними маскировочные сети.

Я лично знал почти всех «подопечных», некоторых еще по первой командировке в Афганистан в 60-х годах, с другими познакомился в Москве, когда они готовились принять в свои руки власть в Кабуле. Меня еще в Москве настораживала их самоуверенность и даже бравада. Они заверяли наше руководство, что в Кабуле у них масса сторонников, из их числа можно сформировать отряды, которые могли бы вместе с нашим спецназом реализовать план операции, устранить X. Амина и встретить новых руководителей в качестве победителей. На поверку ничего этого не оказалось, все легло на наши плечи. Я в этом лишний раз убедился, когда к нам на Баграм под покровом ночи пару раз приезжал один из высших функционеров оппозиции X. Амину, находившийся в Кабуле на нелегальном положении как раз с целью формирования отрядов повстанцев. Я беседовал с ним и понял, что никаких реальных повстанческих отрядов, которые могли бы в нужный момент поддержать наш спецназ, в природе не существует. Об этих беседах, естественно, я информировал Москву и Кабул.

Если не изменяет память, 12 декабря мне поступило указание готовиться к часу «X»: всех «подопечных», за исключением Б. Кармаля и женщины (А. Ратебзад), распределить по совместным советско-афганским боевым группам, закрепить за ними объекты в Кабуле, которые они должны будут стремительно захватить, познакомить афганцев из числа «подопечных» с командирами боевых групп, назначенных нашей стороной. Совещание проходило в помещении штаба батальона, присутствовали генерал Гуськов и другие военные, которых я не знал. Было видно, что они стремятся самоустраниться, перевалить все на меня. Это понятно: они, как профессионалы-военные, лучше меня осознавали, что тех сил, которые были у нас в наличии, явно недостаточно для выполнения задачи, что данные нам указания попахивают авантюрой, которая может закончиться печально. Внутренне я чувствовал их правоту, однако приказ есть приказ и его надо не обсуждать, а выполнять. Но, видно. Бог все же есть. Он не позволил ввязаться в эту авантюру. Меня срочно вызвали на пункт связи и дали команду бить отбой. Час «X» откладывался. Приказали ждать дальнейших указаний. Мои «подопечные» были недовольны этим решением, горячились, доказывали, что они сделают все, как нужно, — словом, рвались в бой. Казалось, они одни готовы захватить афганскую столицу.

Я не знал причины, по которой был дан отбой, понял лишь, что не заладилось что-то в Кабуле, вышел какой-то сбой. Находясь в Баграме, я, естественно, не знал о планах проведения всей операции, ничего не ведал и о возможном вводе войск в Афганистан, я только выполнял указания, распоряжения, решал конкретные задачи на месте, то есть исполнял приказы, которые сыпались, как из рога изобилия. Но и мне, человеку, обученному военному делу только в рамках военной кафедры МГУ полковником Пуговкиным, было понятно: группа наших бойцов численностью 12–15 человек с прикрепленным к ней одним из «подопечных» вряд ли сумеет, сидя на броне БТРа, захватить хорошо охраняемый объект в Кабуле, скажем генштаб или МВД. Так или иначе, но само развитие операции требовало пересмотра всего плана, витал в воздухе и вопрос о необходимости ввода какого-то количества советских войск в Афганистан, если мы хотим добиться намеченных целей. Повторяю, я ничего не знал тогда о принятых в Москве решениях и был занят реализацией задач, которые возникали на месте. Человеку, как известно, свойственно ошибаться, ошибся и я, когда возникла ситуация, требовавшая осторожности, холодного расчета, а не горячности и лихости, порожденных нехваткой времени и советами со стороны лиц, не сведущих в разведке.

Непосредственно перед совещанием в штабе батальона, о котором я уже говорил, ко мне, запыхавшись, прибежал посланец генерала Гуськова и сообщил, что начальник авиабазы Хаким без сопровождения находится на взлетно-посадочной полосе и его можно без «шума и пыли», незаметно арестовать и привезти к нам, поместив в один из пустовавших ангаров под охраной бойцов из «Альфы». Предложение было заманчивым, тем более что час «X» фактически наступил, другой такой удобный момент для захвата прихвостня X. Амина вряд ли представится: он сможет или сбежать, или оказать сопротивление, в ходе которого появятся потери с нашей стороны. Все это пронеслось в моем мозгу, а времени для обдумывания не было: совещание, волновавшее меня, должно было вот-вот начаться, его участники уже собрались. Я махнул рукой и сказал: «Давайте! Возьмите ребят из "Альфы" и действуйте!» Вскоре появился генерал Гуськов и сделал мне знак: мол, все в порядке. Во время совещания я об этом Хакиме начисто забыл. Но после сигнала «Отбой!» я тут же о нем вспомнил, по спине побежали мурашки: что делать? Положение было хуже губернаторского: законный начальник авиабазы сидел у нас под арестом, и его с отменой часа «X» надо было освобождать, а он, несомненно, тут же доложит о случившемся X. Амину, и тогда нас ждут большие неприятности.

Выручил меня генерал Гуськов, за что я ему по сей день благодарен. Он сказал: «Слушай! Дай мне пару бутылок водки, я этого Хакима хорошо знаю, пойду к нему, постараюсь все уладить. Ведь знает же он, мерзавец, что чуть не угробил наш самолет, и я ему об этом напомню!» Водку я дал, и Гуськов просидел с Хакимом в ангаре часа два, а потом, извинившись, на машине доставил домой. Однако Хаким не был прост. Он немедленно помчался в Кабул и обо всем доложил лично X. Амину. На следующий день афганцы сделали устное представление нашему послу. Назревал скандал, и я мог оказаться крайним. Вновь мне помог генерал Гуськов. Он сказал: «Ты еще молодой, тебе еще трубить и трубить, а мне терять нечего, я все возьму, как старший по званию, на себя и доложу в Москву, что это я приказал арестовать на некоторое время Хакима, поскольку он оказался на нашей взлетно-посадочной полосе и я опасался, как бы он чего-нибудь еще не натворил после случая с Ту-134». Гуськов так и сделал, и все в общем-то обошлось, хотя мне все же пришлось выслушать нагоняй из Москвы и из Кабула. Дело замяли, а я вспомнил восточную мудрость: «Медленно, медленно! Спешка — штучки черта». Вот и меня тогда черт толкнул арестовать в спешке этого Хакима.

На следующий день около полудня мне позвонил В.А. Крючков и спросил, как чувствуют себя мои «подопечные» и как скоро я смогу отправить их в Ташкент. Я четко доложил: «Могу отправить их через 28 минут». Категоричность ответа озадачила Крючкова, и он поинтересовался: «Почему именно через 28 минут?» Я же просто знал, что в это время вылетает военный борт из Баграма в Ташкент, а вслед за ним — еще один. «Ну, смотрите! — сказал он. — Под вашу личную ответственность. Выполняйте!» Я сразу же понял, что погорячился, назвав эти необязательные 28 минут: времени оставалось в обрез, пришлось быстро собирать всех «подопечных» и их пожитки, привлечь к этому делу охрану и, на ходу пересчитывая их по головам, почти бегом направить их к самолету. От работающих двигателей двух самолетов вокруг были клубы пыли и видимость была почти нулевой. При посадке я снова всех пересчитал и обомлел: все были на месте, но не было главного — Б. Кармаля. Снова бегом к ангару, но его не было и там, а самолет, закрыв двери, выруливал на взлет. Задержать его вылет я уже не мог. Через пару минут поднялся в воздух и второй самолет. Те минут 50, что самолеты летели до Ташкента, я пребывал в шоковом состоянии, не находил себе места и никак не мог понять, куда делся Б. Кармаль. Наконец, дозвонившись до Ташкента, я успокоился: «главный герой» был на месте, жив и здоров, но в пыли и суматохе я не заметил, что он сел не в первый, а во второй самолет. Дорого стоил мне этот полет! Выяснив, что все на месте, я позвонил В.А. Крючкову, сказал, что все в порядке. В ответ он бросил: «Я знаю!»

После отъезда моей подопечной команды дел у меня, однако, не убавилось. Баграм кипел. То и дело прибывали самолеты с людьми, грузами, бронетанковой техникой. Стало ясно, что принято в Москве какое-то другое решение касательно операции в Афганистане, речь уже шла не о действиях групп спецназа, а о широкомасштабной акции. На территории нашего городка разбили палатки для размещения спецотряда, составленного из наших разведподразделений, среди прибывших были мои друзья, приятели, знакомые, коллеги. В палатках устанавливали для обогрева печки-буржуйки своеобразной конструкции: прямая труба шла вверх и выходила наружу в центре купола. Из этой трубы, как снопы, вылетали искры, будто из сопла ракеты. Наши острословы прозвали эти печки «поларисами» — чем-то они показались им похожими на американскую ракету. Пока печка топилась, в палатке было более или менее тепло, а как гасла — мгновенно становилось холодно, и наши бойцы утеплялись как могли и чем могли.

Они ждали часа «X», и пока суд да дело — сочиняли и пели под гитару песни, получившие потом известность как «афганские». В числе прибывших был и сотрудник моего отдела дагестанец Магомет. Он, одетый в военную форму, полушубок и шапку-ушанку, носивший усы, будто сошел с экрана из кинокартины «Отец солдата». Так его мы и звали все время, пока он был на нашем «пятачке» и не убыл вместе со всеми в Кабул. Тогда же случилась и неожиданная встреча с Анатолием Мурановым, тоже сотрудником нашей службы, но работавшим на периферии.

Я его знал мало, видел всего пару раз. Когда-то он, курсант Института КГБ, вместе с однокурсником жил в моей квартире, пока мы с женой были в очередной командировке. Он подошел ко мне у палатки и спросил, узнаю ли я его. Я ответил: «Нет, что-то не припоминаю». — «Ну как же, — сказал он, — я же в вашей квартире жил вместе с Б.» Мы немного поговорили, я спросил: а где же Б.? Анатолий отвел глаза и махнул рукой, объяснять ничего не стал. Он торопился, так как его часть отправлялась в Кабул и бойцы уже рассаживались по машинам. Я пожелал ему удачи, попросил быть в бою вместе со всеми, не рваться вперед, но и не отставать. Мы обнялись, и Анатолий уехал. Увы, он был смертельно ранен при захвате одного из объектов в Кабуле. А вот упомянутый Б. сумел, как теперь говорят, «откосить» от Афганистана, достав липовую справку о плохом состоянии здоровья, хотя был настоящим бугаем. Не он один оказался таким «храбрецом». Помню момент, когда в Москве в мой служебный кабинет чуть ли не вбежал, находясь в сильном душевном волнении, один из сотрудников отдела и начал меня упрекать, что вот, мол, сидишь тут, бумажками шевелишь, а мне в Кабул лететь! Мне самому наутро предстояло лететь туда же, сопровождая В.А. Кирпиченко, но об этом никто не знал. Я лишь усмехнулся, заметив, что каждый чекист должен работать там, куда его пошлет руководство. «По-моему, — добавил я, — мы дали одну и ту же присягу!» Он выскочил из кабинета, побежал в поликлинику и принес справку, что по болезни в Афганистан его направлять нельзя. И Б., и тот перепуганный «чекист» навсегда перестали для меня существовать.

Если не ошибаюсь, 25 декабря в Баграм снова прилетела моя подопечная команда, на этот раз в «правильном» обмундировании. В те дни уже шел процесс ввода советских войск в Афганистан, которые потом будут названы «ограниченным контингентом советских войск». Войска, а с ними бронетехника и автотранспорт, перебрасывались военно-транспортной авиацией в основном в Кабул, частично на Баграм. Самолеты Ил-76 один за другим приземлялись, и через 5–6 минут снова взмывали в воздух, оставив на поле аэродрома солдат, бронетехнику и различные грузы. Накануне 27 декабря почти сутки вертелась безостановочная воздушная карусель. В принципе все было четко, организованно, слаженно. Но не обошлось, к сожалению, без трагедии: один из «илов», летевших в Кабул, из-за ошибки штурмана врезался на наших глазах в гору неподалеку от Баграма. Но в целом это была блестяще проведенная военная операция, наша армия наглядно продемонстрировала всему миру свою мощь и готовность к решению боевых задач.

Вечерами я обычно общался с «подопечными». Мы пили чай, беседовали на разные темы, все они горели желанием поскорее добраться до Кабула и включиться в работу на благо Афганистана и его народа. Я не должен был вести с ними политические беседы, но куда денешься? Само собой выходило, что разговоры о будущем развитии Афганистана по социалистическому пути возникали каждый раз. Среди «подопечных» были и «халькисты», и «парчамисты», они иной раз горячо спорили между собой, и каждая из сторон пыталась привлечь меня в союзники. Как мог, я уклонялся от «халькизации» или «парчами-зации», старался быть объективным. Б. Кармаль в этих спорах участия не принимал, вел себя важно, помалкивал, вживался в роль будущего руководителя страны.

В те дни мне хватало и других забот: указания поступали одно за другим и их надо было исполнять «точно и в срок». Случались и казусы. Где-то 25 или 26 декабря из Москвы дали команду встретить и лично обеспечить безопасный выезд в Кабул двух «важных персон» (оба были нашими представителями), которые везли с собой «особо секретный» груз. Один из них был зашифрован псевдонимом, а второй назван по фамилии, но я его не знал. После прилета выяснилось, что это был генерал Д., с которым я знаком, а второй, Э.К.[17], его помощник. Бутерброд, увы, всегда падает маслом вниз, и надо же было такому случиться, что почти одновременно сели два наших самолета, и как раз тот, где были «важные персоны» и «особо секретный» груз, почему-то вырулил на афганскую часть аэродрома — прямо в лапы Хакима. Узнав об этом, я похолодел: один Бог знает, чем это могло закончиться, если бы они вышли со своим грузом из самолета не на нашей территории. В общем, мы приняли экстренные меры и вовремя сумели перегнать самолет к нам. ЧП удалось предотвратить, генерал Д. тем не менее возмутился: он обрушился на меня: «Что у вас тут происходит? Объясните!» Уставший от беготни и пережитого волнения я ему довольно резко ответил:

— Юрий Иванович, у нас здесь много чего происходит, но все под контролем. Вы и ваш груз на месте и в безопасности!

В общем, инцидент был улажен, генерала мы устроили на ночлег в помещении штаба, а Э.К., с чемоданом, в каптерке на раскладушке. Перед сном я зашел в каптерку к Э.К., извинился, что другого ничего предложить не могу: наш «пятачок» переполнен до краев. Заодно спросил не нужно ли груз перенести, скажем, в помещение штаба. Э.К. заверил, что груз при нем и он глаз с него не спускает.

Рано утром, перед тем как отправить генерала и Э.К. на автомашине в Кабул, я несколько раз спрашивал, все ли в порядке с грузом. Э.К. твердо заверил, что проблем нет. Однако по их прибытии в Кабул через несколько часов выяснилось, что он забыл взять груз с собой, а его требовалось доставить именно к установленному сроку. Мне тут же позвонили из Кабула, пытались свалить вину на меня, обвинив в разгильдяйстве. Наверное, первый раз за все время работы в Баграме я не сдержался и, не стесняясь в выражениях, высказал все, что я думаю по поводу случившегося. Закончил тем, что искать чемодан Э.К. я не буду, пусть приезжает и ищет сам. Пока он добирался к нам из Кабула, я этот чемодан все-таки обнаружил — он спокойно лежал под раскладушкой, на которой помощник генерала спал ночью. Э.К., понятно, чувствовал себя передо мной виноватым, поэтому молча забрал злосчастный чемодан и тут же уехал в Кабул.

Наконец, к вечеру 27 декабря последовала команда отправить моих «подопечных» в Кабул на бронетехнике и обеспечить безопасность их отправки. У ангаров выстроилась колонна БТРов, в каждую бронемашину мы должны были разместить по одному-два будущих руководителя афганских министерств и ведомств. Отдельно от других в головном БТРе должен был следовать Б. Кармаль, к нему же «подселили» единственную женщину — А. Ратебзад. К этому времени на афганской половине авиабазы и вокруг нашей ее части уже шел бой, остатки баграмского десантного батальона (большая его часть ушла в Кабул) устанавливали контроль над всей авиабазой и кое-где встречали ожесточенное сопротивление. Велась интенсивная пулеметная и автоматная стрельба, над нашими БТРами у ангаров неслись трассирующие пули, ухали взрывы гранат, небо освещалось ракетами. Как и в памятную ночь с аварийной посадкой Ту-134, снова пронеслась мысль: из-за шального попадания снаряда или крупнокалиберной пули в нашу колонну БТРов может рухнуть вся операция. Нужно было быстрее отправлять колонну, а тут, как нарочно, Б. Кармалем овладела эйфория, он размахивал руками, стоя рядом со мной, говорил, что впереди его ждет «гора дел», никак не хотел лезть в бронемашину. Я пытался укрыть его за бортом БТРа, за которым было будто бы тише, но бесполезно — он норовил встать так, чтобы видеть светящиеся следы пуль и снарядов, слышать звуки боя.

Наконец, раздалась команда «По машинам!», рядом со мной возник какой-то старший лейтенант, который принялся давать последние указания бойцу, водителю БТРа, выглядывавшему из смотрового окна машины.

Этот БТР назывался «сорокой», потому что в нем была рация, и старлей дал еще накачку и радисту. Я тепло распрощался с «подопечными», обнялся с Б. Кармалем, выразив надежду, что встретимся с ним в Кабуле уже в новых условиях, и колонна двинулась по направлению к афганской столице. Я доложил об этом с пункта связи и с облегчением в душе посчитал свою миссию выполненной.

Но повороты судьбы неисповедимы: только я было направился к своей каморке с намерением завалиться спать, как передо мной появился командир батальона подполковник Сидоров и по-военному отчеканил:

— Товарищ полковник! Вы — старший по званию, и потому прошу принять на себя управление боем!

Такого я никак не ожидал и на минуту опешил, потом сказал:

— Товарищ подполковник! Продолжайте командовать действиями вверенного вам батальона с командного пункта, а я, как старший по званию, буду находиться рядом с вами!

На том и порешили, и я вынужден был до рассвета находиться на командном пункте рядом с Сидоровым, хотя, понятно, ни в какие его приказания и распоряжения не вмешивался.

Надо сказать, что вокруг авиабазы располагались зенитные батареи, которыми командовали афганские командиры. У них были хорошие отношения с подполковником Сидоровым и майором Пустовойтом, они ходили в гости друг к другу, поддерживали деловые и личные отношения. Пустовойт, нарушив конспирацию, объехал все батареи на «газике» перед часом «X» и по-дружески попросил всех афганских командиров отдать приказ своим подчиненным не оказывать сопротивления нашим десантникам, когда они будут брать под контроль эти батареи, а самим командирам предложил собраться в одном месте, в каком-либо просторном блиндаже, для чего снабдил их водкой. Понятно, что Пустовойт хотел сделать как лучше — избежать ненужного кровопролития. Увы, война есть война, и не всегда получается так, как было запланировано. В темноте и горячке атаки кто-то из наших десантников, не разобравшись в обстановке, швырнул гранату именно в тот блиндаж, где собрались афганские офицеры, а затем и полоснул их автоматной очередью. Об этом мы узнали, только когда рассвело.

Утром стрельба затихла, бой закончился, но напряженная и бессонная ночь еще не отпускала меня, и я вышел посмотреть, что происходит снаружи. Наши бойцы охапками носили и складировали стрелковое оружие, которое сложили афганские солдаты и офицеры, их самих пока разместили в тех же казармах, где они и находились до ночных событий. Стояла тишина, было морозно, и на меня навалилась безмерная усталость, хотелось только одного — выспаться.

Однако тут я увидел, как на нашу взлетно-посадочную полосу садится пассажирский самолет Ту-134. О прибытии этого борта я ничего не знал. По трапу спустилась группа людей в штатском, на некоторых были ондатровые шапки — верный признак принадлежности к руководящему слою чиновников. Впереди шел высокий человек, и уже по походке стало ясно, что он — главный. Я стоял неподалеку от узла связи, и группа, возглавляемая человеком в шапке, направилась ко мне. Выглядел я после вечерних и ночных событий явно непрезентабельно: был помят, небрит и к тому же в военном полушубке без знаков различия. Тот, кого я выделил за главного, властным голосом спросил:

— Где тут узел связи?

Я в ответ задал вопрос:

— Кто вы такой? Представьтесь, пожалуйста!

Он не удостоил меня ответом, очевидно считая, что я рядовой оператор связи, сержант. Он ткнул пальцем в блиндаж:

— Здесь?

Я преградил ему дорогу и сказал, что он войдет на узел связи только после того, как представится и только в моем сопровождении. Он озадаченно посмотрел на меня и спросил:

— А ты кто такой?

Я разозлился и сказал, что он может узнать, кто я такой, если позвонит Ю.В. Андропову по телефону, который я ему укажу. Высокий тупо смотрел на меня, но уже без пререканий, в моем сопровождении вошел в блиндаж и схватил телефонную трубку.

Далее я услышал доклад:

— Товарищ маршал! Докладывает генерал Гришин (фамилия изменена. — Л.К.). Докладываю: прибыл к месту назначения, афганские подразделения разоружил, взял в плен, поместил в казармы, оружие складируется. Обстановку взял под контроль. Советскую власть на Баграме установил. Жду указаний.

У меня внутри что-то оборвалось, стало противно и тошно. Подумал лишь: «Вот оно как надо, а я-то дурак месяц здесь кувыркался!» Я молча повернулся, вышел из блиндажа, отправился к себе, выпил стакан водки и завалился спать.

Тридцатого декабря мне разрешили выехать в Кабул, прислали машину и сопровождающего из «точки». Я распрощался с подполковником Сидоровым и майором Пустовойтом, окинул последний раз взглядом баграмскую авиабазу, и мы проследовали в столицу Афганистана. По дороге двигались автоколонны тыловых частей наших войск. Головная их часть уже достигла Кабула, а хвост отстал. Ехали они беспечно, не выставив охранения, солдаты сидели без оружия, будто прибыли на учения, а не на войну. Мы обгоняли медленно двигавшиеся колонны, вдоль трассы стояли местные жители, молча наблюдали за происходящим. Внезапно из придорожных виноградников раздались выстрелы. Стреляли очередями, скорее всего, из ручного пулемета. Один из грузовиков вильнул в арык и перевернулся, а на дороге остались лежать несколько наших солдат.

Через пару минут мы остановились у перевернутого грузовика, увидели убитых и раненых, лужи крови на асфальте. Вокруг суетились люди. С обочины дороги автоматчики стреляли в сторону виноградников, но нападавших, вероятно, там уже не было. Как это ни горько сознавать, но начиналась необъявленная война, которая продлилась без малого десять лет.

Вечером 30 декабря разведчики — участники штурма дворца X. Амина, спецназовцы, все наши, кто принимал непосредственное участие в событиях двух минувших дней, собрались вместе в одной просторной «вилле» — обнимались, хлопали друг друга по плечу, узнавали, кто погиб, кто был ранен. Потом за столом помянули погибших, выслушали слова благодарности от руководства. Сами провозглашали тосты, пели песни. Все было, как полагается, но нет-нет, а сердце все же щемило от сознания бесповоротности произошедшего, от понимания, что прежнего патриархального и дружественно настроенного к «шурави» Афганистана больше не будет. Но все мы свою миссию выполнили, никто не праздновал труса, и стыдиться нам было нечего. Так закончилась моя «баграмская эпопея». Новый, 1980 год я встретил в Кабуле, а 3 января уже был в Москве.

Мои жена и дети не знали, куда я пропал на целый месяц, до тех пор, пока по радио и ТВ не сообщили о событиях в Кабуле. Пожалуй, первый раз за все время нашей долгой супружеской жизни моя жена решилась позвонить моему руководству где-то во второй половине декабря 1979 года (она знала, что я уехал в командировку на 3–5 дней) и спросить, что со мной и почему я так долго не возвращаюсь. Ответили ей, прямо скажем, не очень вежливо: «Вы же выходили замуж не за пекаря. Ваш муж в спецкомандировке, вернется после выполнения задания. С ним все в порядке». Как говорится, и на том спасибо.

Возложенные на меня в Баграме задачи я решал, понятно, не один, мне активно помогали военные контрразведчики Феликс П. и А.М. Дадыкин, отвечавший за безопасность и порядок авиарейсов многочисленных бортов, и приезжавшие в Баграм сотрудники кабульской «точки», в частности уже ушедший от нас В.А. Козырев, другие товарищи, и всем им я безмерно благодарен. Не могу еще раз не выразить свою признательность генерал-лейтенанту Гуськову, подполковнику Сидорову и майору Пустовойту, рядовому десантнику Юре Лизунову (к сожалению, погибшему от пули снайпера) и другим солдатам и офицерам нашего батальона ВДВ в Баграме. Мы были вместе, решали одну задачу — каждый на своем посту.