До осени 1982 года я работал в Центре, в своем родном отделе, и почти все время приходилось уделять афганской проблеме. Ситуация в Афганистане обострялась, разворачивались повсеместные боевые действия, в которые вовлекались и советские войска. Наша разведка получала от руководства все новые и новые, как мы говорим, «вводные», то есть задания, которые нужно было решать не только непосредственно в Афганистане, но и в других странах мира. Работали тогда все напряженно, не считаясь со временем, домой из «конторы» раньше 9—10 часов вечера я не уезжал; как правило, часть отдела работала и в выходные дни. Изменился и сам характер разведдеятельности в Афганистане: там, помимо работавших под прикрытием разведчиков, по соглашению с афганским правительством функционировало официальное представительство КГБ СССР, которое поддерживало ежедневные контакты с руководством новых афганских спецслужб. Оно помогало им в становлении и организации работы, снабжало практически всем необходимым для полноценной деятельности. Сотрудники представительства именовались «советниками», имели установленного образца «советническую» форму полувоенного фасона и, разумеется, поддерживали широкие связи со своими «подсоветными», с которыми устанавливали не только официальные, но и неофициальные отношения, и также, как и разведчики под прикрытием, получали полезную и для нас, и для афганцев информацию.

Промежуток времени между моим возвращением в Москву после Баграма и новым заданием отправиться в Афганистан оказался недолгим: около полутора лет. На этот раз я был командирован в Кабул в качестве первого заместителя руководителя представительства КГБ СССР, которым тогда был Б.Н. Воскобойников, очень способный, толковый, рациональный и талантливый руководитель и разведчик. Генерал Воскобойников, к сожалению, так же, как многие мои коллеги и товарищи, «не дожил до старости» — тяжелая болезнь оборвала его жизнь. По-моему, мы с ним сработались в Кабуле, хотя это был человек, прямо скажем, не совсем простого характера, но память о совместной работе с ним в Афганистане в тяжелых условиях, когда война была в самом разгаре, останется светлой навсегда.

В этот раз я ехал в Кабул не один, а вместе с женой. И то, что родной, близкий мне человек находился рядом, конечно, поднимало настроение, скрашивало и «тяготы службы», и саму обстановку. Кроме того, страна была знакома, я лично знал большинство руководителей нового режима Афганистана. Мы с женой снова обосновались на одной из «вилл», минутах в 20 езды на машине от нашего посольства. Вместе со мной жил и водитель Владимир Красноруцкий с семьей. Он одновременно выполнял и обязанности охранника. Время было такое, когда забывать о мерах предосторожности и личной безопасности было нельзя.

На 1982–1985 годы приходятся активные боевые действия между «моджахедами» (тогда их отряды, несмотря на различную политическую окраску и принадлежность к разным группировкам, назывались бандформированиями) и правительственными войсками, а также между «моджахедами» и подразделениями 40-й армии советских ВС — так называемым ограниченным контингентом советских войск.

Иной раз бои шли и в предместьях Кабула. Но то бои, а вот интенсивная стрельба по всему периметру города начиналась ежедневно с наступлением темноты. Сигналом к ней обычно служила длинная пулеметная очередь, выпущенная с одного из многочисленных постов заграждения вокруг афганской столицы. Впечатление было такое, будто только ее и ждали. Вслед за ней раздавались вторая, третья, четвертая очереди, и вот уже вовсю разгоралась беспорядочная стрельба. Темное, полное крупных звезд небо пронизывали трассирующие пули, кое-где громыхали взрывы. Казалось, что идет ожесточенный бой за город. Но через некоторое время пальба прекращалась и все стихало. Днем же в Кабуле было, в общем, спокойно, город жил своей жизнью, на базарах было полно покупателей и торговцев, на улицах, как обычно, сновали автомашины, тянулись груженные поклажей ослики.

Но спокойствие было обманчивым. Почти каждый день совершались теракты, диверсии, особенно на линиях электропередачи (ЛЭП), и Кабул оставался на некоторое время без электроэнергии. Молодой сотрудник нашей «точки» Сергей Фатьянов был убит днем неподалеку от «виллы», где он жил. Когда Сергей остановил автомашину у лавки уличного торговца и наклонился, чтобы купить что-нибудь сыну, его на глазах сына-школьника в упор расстрелял из пистолета террорист-афганец. Чудом остался жив Борис Чичерин, тоже сотрудник «точки», когда неуправляемая ракета попала в водонапорный бак на крыше его «виллы». В Кабуле нет центрального водоснабжения, и его заменяют многолитровые баки, куда вода насосом подается из колодца во дворе. Когда ракета угодила в бак, Борис как раз только что вышел из ванной. Увы, смерть шла за ним по пятам, и вскоре после случая с ракетой он погиб.

Антиправительственные силы довольно часто по вечерам обстреливали Кабул неуправляемыми ракетами: у них не было определенной цели, и они били по площадям. При полете реактивные снаряды издавали звук, похожий на свист. По нарастающему или удаляющемуся свисту можно было определить, далеко или близко от «виллы» громыхнет взрыв. К этим регулярным обстрелам все привыкли. Мы с женой тоже, и, почти не реагируя на них, укладывались спать. Только наш маленький пуделек Марат прятался за штору, будто в убежище, и сидел там до конца обстрела.

У «виллы», где мы проживали, для нашей охраны находился постоянный пост Царандоя (МВД). Надежды на этот пост, честно говоря, было мало, особенно по вечерам. В темноте, когда мы с Красноруцким подъезжали к воротам, ведущим во внутренний двор «виллы», и освещали их фарами, то, пока открывали ворота, являли собой прекрасную мишень для террористов. Солдаты Царандоя с поста, находившегося от «виллы» на расстоянии примерно двух десятков метров, вряд ли могли помешать тому, кто бы решился стрелять. Зато они во всю глотку умели орать «Дреш!» («Стой!»), останавливая припозднившуюся машину в комендантский час и прохожих, появлявшихся в неурочное время. Свое знаменитое «Дреш!» они кричали истошно; мы шутили: будто козел перед смертью. После остановки машины к ней подходили два солдата. Один наклонялся к водителю, спрашивая пароль или требуя документы, а второй в это время, держа палец на спусковом крючке «Калашникова», целился в водителя через ветровое стекло. Один Бог ведает, что могло быть на уме у этого человека с автоматом. Особенно усердно солдаты выкрикивали «Дреш!» подокнами нашей «виллы». Зная, что в ней живет «большой саиб шурави», они демонстрировали, как исправно несут службу. Поздним вечером и за полночь их старания буквально не давали нам спать. Нередко мы слышали, как из остановленной машины на требование назвать пароль, неслась русская речь, сплошь состоявшая из непечатных выражений. Лучшего пароля придумать было невозможно, и солдаты машину с подвыпившими «шурави» пропускали.

Как-то в неофициальной обстановке, при случае и в шутливой форме, я рассказал обо всем этом моему другу министру внутренних дел С.М. Гулябзою. Добавил в виде просьбы, что, наверное, следует проверить личный состав солдат Царандоя, что несут службу у моей «виллы». Министр, однако, воспринял мои слова серьезно и решил принять меры. Что из этого вышло, пожалуй, заслуживает короткого рассказа.

Вскоре после этого разговора с Гулябзоем, о котором я, впрочем, успел забыть, не придав ему большого значения, я приехал домой на обед и обнаружил, что дом окружен взводом солдат с оружием. Внутри дома моя жена угощала чаем командира, вооруженного маузером. Они беседовали в основном с помощью жестов, и она не могла понять, чего этот бравый офицер с роскошными усами вообще хочет. Я спросил, в чем дело и почему вокруг моего дома столько солдат. Офицер с важным видом сказал, что выполняет личный приказ министра, который повелел меня охранять. В связи с этим он просил показать, где можно разместить солдат для круглосуточного дежурства внутри дома, во дворе и вокруг «виллы». Короче, ладила баба в Ладогу, а попала в Тихвин. Я попытался ему объяснить, что ничего этого не нужно, я о такой охране не просил, да и дом для размещения взвода солдат маловат. Но он и слышать ни о чем не хотел, повторял, что это приказ министра. Ничего не оставалось, как звонить Гулябзою. На мое счастье, он оказался на месте. Я ему сказал, что его Царандой меня арестовал, захватил дом и намерен теперь здесь остаться. Министр не понял, пришлось ему все объяснить. Разобравшись, наконец, в чем дело, он попросил передать трубку офицеру. Разговор между ними велся на пушту, которым я не владею, но смысл его был понятен, а финал живописен: офицер, стоя навытяжку, осторожно, будто раскаленную, положил на место телефонную трубку, отдал мне честь и почтительно заявил:

— Да, саиб, это был сам министр!

— Вот и хорошо, — сказал я, — забирайте своих солдат и возвращайтесь в расположение части!

На том мой «арест» закончился. Крики «Дреш!», конечно, продолжались, но, кажется, с меньшим рвением. Все, кому довелось в те годы служить в Афганистане, думаю, навсегда запомнили этот непередаваемый «Дреш!».

Дыхание того времени еще очень свежо, и поэтому я не имею права подробно рассказывать о работе представительства КГБ СССР в Афганистане. Скажу лишь, что оно было многочисленным, наши оперативные группы, собранные из сотрудников спецслужб со всех уголков СССР, находились во многих провинциях страны, разумеется, в тех, которые контролировались кабульским правительством. Понятно, что мы в Кабуле были достаточно хорошо информированы о положении и в этих провинциях, а также и в тех, что были во власти «душманов», так как там работала афганская разведка, которой мы оказывали всестороннюю помощь.

По утрам сотрудник нашей шифрслужбы приносил кипу телеграфных информационных или оперативных телеграмм, поступивших от опергрупп. Текст был отпечатан на бумажных лентах, будто сошедших с аппарата Бодо, а ленты были наклеены на листы бумаги, которые бугрились и коробились из-за клея, поэтому кипа казалась гораздо больше, чем была на самом деле. Для того чтобы быстро читать эти сообщения и вникать в их смысл, требовался определенный навык: глаз все время натыкался на «зпт», «тчк», да и «писатели» в наших опергруппах были не ахти какие, литературным талантом не блистали, и сразу докопаться до сути информации удавалось не всегда. Несмотря ни на что, это были актуальные информационные сообщения, часть которых после анализа и обработки использовалась в докладах в Центр, часть передавалась нашим военным, часть — советникам МВД СССР, советникам по линии ЦК КПСС и т. д.

Сотрудники наших опергрупп хорошо знали обстановку на местах, поддерживали негласные контакты с так называемыми «полевыми командирами» антиправительственных отрядов (не со всеми, конечно), вели сними полезную работу, особенно после того, как Кабул официально провозгласил «политику национального примирения». Участвовали они и в боевых операциях наших войск, как правило, по просьбе военных, поскольку хорошо ориентировались на местности, знали места дислокаций «бандформирований», их главарей, короче, могли оказать практическую помощь в ходе проведения войсковой операции. Всякий раз такое участие наших товарищей в боевых действиях согласовывалось с руководством представительства, и оно не очень охотно его разрешало, так как у опергрупп были иные задачи. Но в их составе всегда находились такие, кто рвался в бой, кто бежал в первых рядах атакующих. К сожалению, на войне как на войне — без жертв не обходилось. До сих пор виню себя за то, что, поддавшись на уговоры военных, разрешил одному нашему товарищу принять участие в операции в окрестностях Кабула. Я, может быть, и не согласился бы, да он сам несколько раз звонил мне и просил не отказывать в просьбе, заверял, что будет осторожен. Внутренне я противился его просьбе, будто предчувствовал неладное: так и вышло — наш товарищ погиб от разрыва мины, выпущенной из миномета в сторону наших подразделений, которые еще только готовились к бою. До окончания его командировки оставалось два месяца.

По роду службы я почти ежедневно контактировал и беседовал с руководителями управлений и служб Службы государственной информации Афганистана (СГИ, потом МГБ), чаще всего с ее начальником Наджибуллой. Беседы эти, разумеется, не были пустыми разговорами или болтовней за чашкой чая (непременный атрибут при встречах с афганскими официальными лицами). Они происходили или по указанию Центра, или по распоряжению генерала Б.Н. Воскобойникова, или по инициативе афганской стороны, но всякий раз для решения и обсуждения конкретных вопросов. Мой непосредственный начальник генерал Воскобойников часто отсутствовал в Кабуле, его вызывали в Москву для доклада, и он порой задерживался там по месяцу и больше, уезжал в отпуск, случались порой и вынужденные поездки на лечение. И мне нередко приходилось оставаться, как говорится, за главного. Пока я был в звании полковника, это создавало некоторый дискомфорт в отношениях с нашими военными советниками, имевшими высокие генеральские звания. После того как 22 февраля 1983 года мне было присвоено звание генерал-майора, этот нюанс исчез, но не совсем.

Расскажу в этой связи один случай. В Кабуле почти на постоянной основе находились облеченные большими полномочиями представители Министерства обороны СССР — маршалы С.Л. Соколов и С.Ф. Ахромеев. Я их знал лично, с маршалом С.Л. Соколовым раза два летал на его самолете Ил-18 из Москвы в Кабул, и во время продолжительного полета мы обсуждали разные вопросы. Во время первого полета я обращался к нему не иначе как «товарищ Маршал Советского Союза». Он некоторое время выждал, а потом, усмехнувшись, поправил меня: «Слушай, что ты все время — маршал да маршал? С тобой забудешь, как себя зовут. Говори просто: Сергей Леонидович!» Во время одного из полетов он мне сказал: «Знаешь, я до Афганистана, когда пришлось с вашим народом вплотную столкнуться, думал, что КГБ — это что-то вроде военной контрразведки: следить, кто у кого портянки украл. Теперь-то я понял, что к чему». Так вот, и С.Л. Соколов, и С.Ф. Ахромеев, несмотря на мое тогдашнее полковничье звание, при деловых встречах относились ко мне корректно и никак не выказывали своего превосходства. Маршалы С.Л. Соколов и С.Ф. Ахромеев остались в моей памяти как лучшие представители старой русской и советской военной школы — эрудированные, интеллектуальные, но до мозга костей военные люди, очень высоко ценившие честь и достоинство офицера русской армии, умевшие быть твердыми и даже жесткими, если это требовалось, но в то же время быть тактичными, деликатными и обходительными, простыми в обращении с людьми. Такими, думаю, и должны быть «элитные генералы» нашей армии.