Где-то в начале января 1980 года меня вызвал начальник внешней разведки (ПГУ) В.А. Крючков. Разговор был коротким:

— Поезжайте в Лефортово, там Асадулла Амин, племянник Хафизуллы Амина, вы его знаете (я его не знал. — Л.К.), поговорите с ним, пусть расскажет все, что знает об убийстве Н.М. Тараки и что этому предшествовало. Будет артачиться, скажите, что в таком случае он будет передан в руки новых афганских властей со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это указание Юрия Владимировича. Все понятно?

Чего тут было не понять? Асадулла Амин во время правления своего дяди Хафизуллы Амина был руководителем афганской службы безопасности, и следовательно, знал ответы на поставленные Крючковым вопросы. Заданы они были, я думаю, неспроста: на зверскую расправу над Тараки почти сразу после его визита в Москву осенью 1979 года очень болезненно отреагировал Л.И. Брежнев, который лично с ним беседовал и тактично предупредил о возможной опасности, которая может исходить от «верного ученика» (X. Амина) и будет направлена на «любимого учителя» (Н.М. Тараки).

Опустим здесь подробности и причины, по которым Асадулла Амин оказался в Москве в одной из московских клиник еще до смещения X. Амина. У него было острое заболевание печени, похожее на вирусный гепатит, и он проходил курс лечения, который, видимо, еще не закончился, когда его перевели в тюрьму Лефортово после событий 27 декабря 1979 года. Асадуллу, еще молодого человека, я нашел в плохом состоянии: он был какой-то желтый, жалкий, потерянный. После обмена приветствиями Асадулла, узнав, кого я представляю, тут же начал канючить, говорить, что не понимает, почему оказался в Лефортове. Я ему довольно твердо сказал, что он все прекрасно понимает, что не нужно строить из себя невинную овечку: за его деяния на посту начальника аминовской службы безопасности, повинной в кровавых репрессиях, ему, вероятно, придется предстать перед судом у себя на родине.

Я кратко рассказал ему о последних переменах во властных структурах Афганистана, о казни X. Амина, назвал состав нового афганского правительства и добавил:

— Если вы хотите облегчить свою участь, то должны откровенно и честно, последовательно и подробно рассказать мне о расправе над Тараки, о том, кем и когда принималось это решение, кто был исполнителем, что вменялось ему в вину, как он вел себя в последние дни жизни и т. д.

Выслушав меня, Асадулла сразу же замкнулся в себе, начал юлить, утверждать, что ничего не знает, клялся в верности СССР, ссылался на молодость и просил передать его личное письмо Л.И. Брежневу. Я ему возразил:

— Послушайте, будучи главой службы безопасности, вы просто не могли не знать о готовящейся расправе над Тараки, не говоря уже о том, что Хафизулла Амин, по приказу которого Тараки был убит, приходится вам родным дядей. Что касается вашего письма Л.И. Брежневу, то я здесь как раз для того, чтобы облегчить вашу участь и без обращения к нему, но при условии, что вы все честно и подробно мне расскажете.

Но Асадулла оказался твердым орешком. Он упрямо стоял на своем и ничего из того, что интересовало руководство КГБ, мне не рассказал. Я несколько раз просил его обдумать мое предложение, но он не пошел навстречу. Тогда, как мне и было поручено, я ему заявил:

— Не хотите — не надо. Пеняйте теперь на себя: вас передадут в руки законных афганских властей и вашу судьбу решит трибунал.

Лефортово есть Лефортово, и еще до моего возвращения в «контору» В.А. Крючков и Ю.В. Андропов знали о содержании моей беседы с Асадуллой, и письменного отчета о ней не потребовалось.