Вчера Пашка стал художником. Как это произошло, сейчас расскажу. Было все так.

Он зашел к нам в прихожую, поздоровался с мамой, сказал ей про меня что-то типа: «Талантливый у вас сын». Или: «Приходите на премьеру, не узнаете Федора». Или: «Он у нас знаете как играет!»

Затем прошел на кухню. Выпил чаю из большой белой кружки. Посмотрел в окно.

– Русалка, значит, – пробормотал задумчиво, глядя на щит. – Кого-то она мне напоминает. Ну, показывай, что рисуешь. – Как будто русалка и мои рисунки были тайным образом связаны.

Мы сделали семь шагов до моей комнаты. То, что между кухней и комнатой семь шагов, я посчитал давно. Я достал свои тетради в клетку, потому что именно там, в клетчатых тетрадях, у меня хранятся комиксы.

– Это кто? – сразу спросил Пашка, открыв верхнюю тетрадь из стопки.

– Ван Гог, – отвечаю. – Он здесь не очень похож, давно рисовал.

– Ясно. – Он перевернул страницу. – А это что за старикан среди деревьев?

– Это Сэлинджер в кресле.

– А это?

– Это пока только бокал, – разъясняю я. – Потом там будут пузырьки – признак того, что налили шампанское. А потом Чехов выпьет это шампанское.

– Зачем Чехову пить шампанское?

Вопрос был логичным.

– Затем. Ты вообще знаешь, как умер Чехов?

– Нет.

– Ему стало нехорошо, вызвали врача. Врач посмотрел, понял, что дело совсем плохо, и велел дать шампанское. А Чехов сам был врач и тоже сразу все понял. Выпил шампанское, сказал: «Я умираю», лег на левый бок и умер. Но я нарисую только бокал и Чехова. Пусть останется живым.

– Да? – удивился Пашка. – Ты его спасешь? Как Герда спасла Джульетту?

Интересный поворот. Вообще, я об этом не думал, но раз уж мы спасли какую-то выдуманную девчонку из пьесы XVI века, то Чехов нуждался в спасении в сто раз больше.

Не успел я сказать это вслух, как неутомимый Ромео задал мне следующий вопрос:

– А сразу нельзя нарисовать, как он пьет? Зачем сначала один бокал показывать?

– Сразу нельзя. Это последовательные изображения. Принцип комикса. Вот смотри. – Я перевернул страницу и нарисовал три небольших квадрата. – Картинка первая – яблоко. Вторая – человек смотрит на яблоко. Третья – человек откусывает от яблока. То же самое с бокалом.

– Ясно. Сначала бокал, потом шампанское, потом – Чехов. – И он взял другую тетрадь, где на первой странице были крупно нарисованы кеды из Брэдбери.

С кедами, видимо, ему все было ясно, потому что он сразу, без комментариев, перешел к следующему рисунку.

– А это что за тетка? Что у нее за лепешка в руке?

– Это не лепешка, это тарелка, – терпеливо говорю я. – Вообще-то это мама. Она моет посуду и придумывает сюжет. Иногда, когда моют посуду, что-нибудь придумывают, понимаешь?

– Вроде да.

– Ну вот.

– На тарелку совсем не похоже.

Я промолчал. Действительно, в круглом предмете довольно сложно было увидеть тарелку. Вышла не тарелка, а лепешка.

От тетрадей Пашка перешел к разной мелочи, разложенной у меня на столе. Обертки от конфет. Пластмассовые линейки. Пружины. Несколько старых пуговиц. Сломанные карандаши. Остатки ластика. Кусок пластилина. Обрывок газеты. Все это лежало и особенно меня не волновало. Я привык, что у меня скапливается всякая мелочь.

Ромео внимательно рассмотрел каждую вещь.

– Это ты специально все здесь собираешь?

– Нет, конечно. Просто порядок не люблю наводить, – говорю.

Но он на этом не остановился.

– Вот это зачем? – И показал на обертки.

– Просто так. Забыл выбросить.

– А это? – Он взял пуговицу и поднес к окну – в надежде рассмотреть что-то редкое.

– На улице нашел.

– И эти тоже?

На столе лежало семь пуговиц. Каждый раз, видя на дороге, в парке, в школе, в магазине потерянную пуговицу, я поднимал ее и приносил сюда. Зачем? Ответа нет.

– И эти. Только в разное время.

Спросив еще про пружины, пластилин, газету и получив мои ответы, откуда, зачем и сколько времени это здесь лежит, Пашка ушел.

Через час зазвонил мобильник.

– Лоренцо, я здесь посмотрел кое-что. Из того, что у тебя валяется на столе, тоже можно сделать произведение искусства.

Я молчал и слушал, как сквозь голос Ромео просачивается звук телевизора.

– Ты Илью Кабакова знаешь?

– Нет, – отвечаю.

– Зря. – По доносившимся возгласам из телевизора Пашкиной квартиры можно было догадаться, что смотрели сериал, где было много смеха. – Так вот, слушай. Илья Кабаков – известный художник. В 1988 году сделал инсталляцию «Человек, который никогда ничего не выбрасывал». Слышишь?

– Слышу.

– Вот у тебя там пружины лежат, пуговицы, фантики, да?

– Ну да.

– А ты их возьми, оберни в пленку, к стене прикрепи и подпиши. Например: «Пуговица. Найдена 2 мая такого-то года в таком-то месте». И тогда это не мусор, а искусство. Ты понял, брат Лоренцо?

Я его понял. Еще я понял, что Пашка-Ромео сегодня стал художником-концептуалистом. Может, раздумает поступать на актерский? Синий блокнот, найденный под лестницей в школе, тоже можно было прикрепить к стене. Но Она не отдаст. Скажет: «А как я буду записывать туда важные вещи? Подходить к стене?» А что, можно и к стене подойти, если блокнот – часть выставки, а выставка – часть искусства.