Снова, по настоянию Бориса, смотрели гениальную классику. На этот раз «Летят журавли». Про то, как сначала всем было хорошо, а потом всем стало плохо. Потому что началась война. Я подумал про картину Брейгеля с конькобежцами: вот все живут, веселятся, влюбляются, празднуют дни рождения, а потом – раз, и ловушка. Война. На этот раз досмотрели до конца, до самых последних титров. Всем страшно понравилась актриса, играющая Веронику.

– Татьяна Самойлова, – сказал Борис. – Звезда Каннского кинофестиваля 1958 года.

– Не хуже Оливии Хасси, – заметил Гришка, продолжая хрустеть попкорном, без которого смотреть гениальную классику он отказывался.

– Лучше, – отозвался Пашка. – Гораздо лучше. Жива?

– Уже нет, – ответил Борис.

– Жаль, а то бы я ей письмо написал.

Кто-то из девчонок хмыкнул. Кто именно – не ясно, мы сидели в темноте. Но думаю, хмыкнула Катя, потому что через минуту она продолжила тему письма:

– И что бы ты ей написал, Ромео?

Паша встал, подошел к пианино, взял стоявший рядом стул с высокой спинкой. Поставил перед нами и сел спиной к экрану.

– Дорогая Татьяна… А как у нее отчество?

– Не помню, – откликнулся Борис.

– Сейчас посмотрим, – это Железный открыл свой смартфон. – Евгеньевна.

– Дорогая Татьяна Евгеньевна, – серьезно проговорил Пашка и запнулся о Гришин громкий хруст. – Может, хватит хрустеть? – Гришка послушно убрал пакет под сиденье. – Дорогая Татьяна Евгеньевна. Я и все мои друзья искренне восхищаемся вашей актерской игрой.

– И красотой, – добавил Гришка.

– И красотой. Если бы мы составляли список самых красивых актрис мира, то вы были бы первой.

Во всем этом было что-то торжественное. За Пашкой висел черно-белый экран с застывшими титрами. Мы сидели и смотрели на Пашку, на экран позади него. Как будто от того, насколько внимательно мы смотрим, зависит, дойдет письмо до актрисы или нет.

А вечером случилось еще одно. И случилось оно не где-то, а около мусорных контейнеров. Вообще, место значения не имеет, я давно это понял. Можно в каком-нибудь хорошем месте у моря сильно заскучать, а в месте не очень хорошем, например под лестницей в школе у туалета, – очень даже вдохновиться. Это я вам точно говорю! Я однажды под этой лестницей нашел синий блокнот. Пустой, с разлинованными страницами. Принес его домой, подарил Ей, а Она – как же так, вдруг его кто-то потерял и сейчас расстраивается? Отнести, говорю, назад? Нет, говорит, не надо, мне как раз такой нужен.

Ну так вот, мусорные баки. Я выбрасывал пакет, до отказа набитый контейнерами из-под еды. Так и не выяснил, что происходит с ними дальше. А он, тот старик, что уронил упаковку с яйцами, стоял чуть подальше, под деревом, и бросал семечки голубям. Прямо как в кино. Голуби клевали и подходили к нему ближе. На скамейке рядом лежала его тряпичная сетка с продуктами. «Опять купил кефир и яйца, – подумал я. – Хотя, кто знает, может, у него там устройство для чтения мыслей. А сам он гениальный физик, о котором все забыли. Живет один, среди своих изобретений. Ходит в магазин, покупает яйца».

В этот момент старик подозрительно посмотрел на меня. Не узнал.

Когда я уже уходил, кто-то проскрипел мне в спину:

– Молодой человек.

Он что, мне? Останавливаюсь, оборачиваюсь.

– Я вам, вам. У вас шнурок развязался.

Наклоняюсь, завязываю. А он мне:

– И хватит сочинять на ходу всякую дребедень. Я не физик.

Поднимаю голову – стоит как ни в чем не бывало. Так он это сказал или мне показалось? Бросает семечки. Голуби кругом, серые, белые, пестрые. А вокруг голубей и старика – зеленый квадрат. Если подняться хотя бы на высоту голубиного полета, можно будет увидеть картину – «Квадрат июльской травы». Как вам название? Или – «Июльская трава в восемь часов вечера». Или так: «Зеленый квадрат со стариком и голубями».