Сегодня вместо репетиции смотрели фильм «Ромео и Джульетта».

– Это 1968 год, лучшая из экранизаций, – предупредил нас Борис, увидев наши кислые физиономии.

Он принес проектор, мы натянули белую ткань, сложенную вдвое, выключили свет, задернули шторы. Сидели в пустом зале и смотрели это старое-старое кино. Как будто мы не в настоящем, а в прошлом. И нет еще ни компьютерных игр, ни интернета, ни мобильников – ничего. Борис сказал, что нам нужно знать классику, а это – гениальная классика. И сказал, как зовут режиссера. Режиссера звали певучим словом – Дзеффирелли.

Когда говорят «гениальная классика», я часто не верю. В школе на литературе что бы ни проходили, сразу – гениальная классика. Как будто нельзя произведение назвать тихо и скромно – обыкновенная повесть. Или – вполне приличные стихи. Не все же гениями были. Некоторые просто способными, талантливыми. Но как только попал в учебник – все, гений.

В общем, Дзеффирелли, конечно, был ничего, с размахом. Костюмы с бархатом, Верона, балкон, стихи. И та, что Джульетту играла, ничего так, симпатичная. Пашка спросил в темноте:

– Это что за актриса? Что-то я ее не знаю.

А Борис ему отвечает:

– Это Оливия Хасси. Сыграла Джульетту в шестнадцать лет.

– А сейчас она где?

– В кино, наверное, снимается. Ей сейчас больше шестидесяти.

Поверить, что этой девчонке, которая бегала у нас на экране, сейчас шестьдесят лет, было не так просто. Мы все стали внимательнее смотреть эту классику. С чувством, что ли. С сожалением, что ей здесь шестнадцать, а сейчас – шестьдесят. И вообще, 1968 год уже давно в прошлом, а мы – вот они, сидим, смотрим. Шекспир, Верона, Оливия Хасси…

Но надолго нас не хватило. Минут через сорок после начала фильма мы с Пашкой стояли на крыльце, жевали арбузную жвачку и смотрели на прохожих.

– А ты портреты рисуешь? – спрашивает Пашка.

– Не пробовал. Я больше комиксы.

– Надо рисовать, – говорит. И опять начинает «падающую башню» делать. – Как художник без портретов? Никак. Давай сейчас и начнем. На улице. Я сяду на траву, а ты станешь меня рисовать.

Бумагу и карандаш он стрельнул у проходящих мимо девчонок: что-то долго им говорил, они смеялись, потом оценивающе глянули на меня – и вот он возвращается с тетрадкой и карандашом. Я бы никогда не подошел к незнакомым на улице и не стал бы у них ничего просить. А он – легко. Это, говорит, и есть артистизм. Научишься делать «стенку» и «птичку» – сам будешь таким.

Рисовал я долго. Час, наверное, а то и два. Получалось так себе. Выходил кто-то похожий на героя детской сказки, но никак не на Пашку-Ромео. Но он сидел спокойно, не жаловался. Терпеливо позировал. Потом к нам подошли наши, только без Бориса, – Джульетта, Кормилица, Меркуцио и Аптекарь. То есть Нина, Катя, Герка Железный и Гришка. Как выяснилось, все они старше меня на год, Пашка – на два, поэтому слегка меня опекают, жалеют, что ли, стараются помочь.

Железный с Гришкой садятся рядом, на траву, Нина – на пень, а Катя тащит фанеру для сиденья.

– Ну как там Оливия Хасси? – спрашиваем с Пашкой почти одновременно, не сговариваясь.

Гришка-Аптекарь ложится на траву и бормочет:

– Как-как. Как и у Шекспира, ничего нового. Померли они. И Ромео, и Джульетта, и Парис. Джульетта выпила жидкость из склянки и уснула. А Ромео подумал, что она мертва, и выпил яд, который, между прочим, я ему продал. Джульетта, естественно, проснулась, все поняла и закололась кинжалом.

– Да-а-а, тоска, – потянулся Железный. У него, оказывается, во время просмотра затекли его драгоценные мышцы.

– А по-моему, романтично, – говорит Катя и начинает шуршать прямо над моим ухом. Раскрывает мороженое, рвет обертку.

– Ну, не знаю, дорогая Кормилица, – отзывается Ромео. – Если ты находишь романтичным, когда умирают в шестнадцать лет…

– Джульетте было без двух недель четырнадцать, – вставляет Нина. – А что им оставалось делать?

– Что-что… Жить. Сначала жить – потом все остальное. – Пашка встает и идет ко мне. – Ну что, Лоренцо, как там у тебя? Получилось?

И все как по команде тоже встали, подошли, наклонились над моей тетрадкой. А у меня там – Ромео. Лицо вполоборота.

– Не похож, – говорит Нина. – Особенно верхняя часть.

– Не занудствуй, дорогая Джульетта, – миролюбиво замечает Пашка, листая тетрадку и рассматривая варианты своего портрета. – Лоренцо у нас только начинающий художник. У него все впереди. Может, я через двадцать лет эти рисунки за большие деньги продам.

Это он, конечно, завернул. Рисунки были плохие. Ничего похожего на реального человека. Можно было в два счета раскритиковать и посмеяться. Но в этот момент внимание переключилось с моей тетрадки на фанеру. Сейчас объясню почему.

Значит, дело было так.

Катя стояла, смотрела в тетрадку и ела мороженое.

Эскимо таяло на солнце и капало на ее сиденье-фанеру.

Белая капля. Еще одна. Потом кусок от шоколада – сюда же.

Я, еще не понимая, почему и зачем, беру эту фанеру и начинаю травой размазывать белое и коричневое.

Катя понимает, что эскимо – это краска, и специально держит остатки мороженого над фанерой – раскрашивает.

Сыплю сюда же песок.

Нина вытаскивает из рюкзака шуршащий пакет и высыпает оттуда маленькие разноцветные леденцы. Некоторые прилипают на растаявшее мороженое, другие – отскакивают в траву.

– Картину делаем? – спрашивает Железный и рвет над фанерой траву.

– Надо зафиксировать, – говорю я, – сейчас все впитается, леденцы и трава отлетят.

– Не бойся, Лоренцо, зафиксируем. – И Пашка фотографирует фанеру с коричневыми разводами, желтыми и малиновыми леденцами, мелким прилипшим песком и травой.

– Абстракционизм, – проговорил я медленно. – Не Джексон Поллок, конечно…

– Это кто? – Пашка фотографирует еще раз с другой стороны.

– Это художник. Разбрызгивал краску на огромных холстах.

– Известный?

– Очень.

– Живой?

– Уже нет.

– Тоже ушел, как этот твой падающий, в море и не вернулся? – Гриша аккуратно поставил фанеру в тень, прислонив к дереву.

– Нет. Погиб в автокатастрофе.

– И его знают во всем мире? – спрашивает Катя, вытирая липкие руки о траву.

– Еще бы. Он в лучших галереях мира. И его картины страшно дорогие, – зачем-то добавил я.

Наступила тишина. Так всегда пишут в книжках, но это правда – наступила тишина, и мы снова посмотрели на нашу фанеру.

– Я-я-ясно, – протянул Паша. – Тогда я знаю, что тебе надо делать, Лоренцо. Тебе нужно завязать с комиксами и стать как этот… Джексон Пол.

– Поллок.

– Да, Поллок. И тебя тоже все узнают. И твои картины будут страшно дорогие.

И все с интересом посмотрели на меня.