Вовка Сомов по прозвищу Сом не хотел просыпаться, но пришлось. Вовку бросало то в жар, то в холод. Знобило так, что зубы стучали, как пишущая машинка, а жар становился таким сильным, что мелкие капли пота мгновенно сливались в тонкие холодные ручейки и текли по груди вниз по рёбрам, затекая на спину. Он не мог не проснуться. Ему надо было проснуться. Иначе… конец. Вовку уже начинало скручивать. Откуда-то изнутри знакомая страшная сила растягивала по разным сторонам кости и мышцы. Так страшно и больно Вовке Сому ещё не было. Тело как будто разламывалось на куски. Сердце бешено билось в груди, голова невыносимо болела. Вовке на секунду почудилось: ещё минута, – и он погибнет от нестерпимой боли. Можно ли было прекратить эти нечеловеческие страдания? Вовка обхватил руками свою бестолковую голову, чтобы она не разлетелась на мелкие кусочки. Не помогло…

«Надо раскумариться», – лихорадочно вытирая тело руками, подумал Вовка Сом. Эта мысль заставила его подняться с кровати, надеть джинсы и футболку, даже почистить зубы. Передвигаясь по пустой двухкомнатной квартире, он то и дело натыкался на углы. Задел диван, шкаф, дверь в спальню. Механизм движений, отработанный годами, давал сбой. Проклиная тот день, когда его лучший кореш Кащей вколол ему первую дозу героина, Сом метался по квартире, как загнанный за решётку зверь и выл натужно и безрадостно. Кореш Кащей обещал красивую жизнь и массу удовольствий. "Без кайфа – жизнь вторяк", – говорил он Вовке Сому. Вовка поверил и теперь, прыгая от боли по пустой квартире, готов был разбить голову Кащея за его подлый поступок. Кайф требовал оплаты. Оказывается, за удовольствие надо платить. Для Вовки данный вывод был открытием и, пришлось ему, бедолаге, отрабатывать кайф, продавая материнские вещи. Среди них особо ценного ничего не было, а золотую мелочевку и единственный столовый сервиз он "проколол" за неделю. Вовка пробовал работать грузчиком в магазине, подсобником на стройке, охранником на складе, но это были временные места. Торчков в городе не любили и как только узнавали, что он наркоман, его тут же выгоняли с работы. Вовка Сом кочевал с места на место и своим поведением довёл мать до седых волос.

Все заработанные и украденные средства уходили на ханку и героин. Но это не главное. Вовка Сом посмотрел на себя в зеркало в прихожей и ужаснулся. На него смотрел неизвестный ему парень, худой и страшный, со взлохмаченными волосами, мешками под глазами и широко оттопыренным ухом. Главное, Вовка не знал, как жить дальше.

– Ужас, – тихо сказал он и отвернулся. Его затошнило, и Вовка Сом едва успел вернуться в комнату и забежать в ванну. Вырвало так, что изнутри порвалась какая-то мышца, как струна. В желудке загудело и заныло.

– Вот, чёрт, – ругнулся Вовка, вытер рот ладонью, смочил лицо тихой тёплой струёй воды и попробовал разогнуться, тихо и аккуратно. Это ему удалось, но с трудом.

Зазвонил телефон. Не сгибая только что распрямлённую спину, Вовка мелкими шагами быстро переместился в прихожую и прижал к уху холодный пластик телефонной трубки. Это был проклятый с утра Кащей. Говорил он резко и повелительно:

– Сом, бери тачку, гони в квартал. Собираемся на Байконуре (кафе в девятиэтажке на другом конце города). Ханка только там. Раскумаримся, сварим на троих, у меня кореш, у него деньги. Давай. Жду полчаса, не больше.

– Хорошо, я мигом, – прохрипел в ответ Вовка и выдохнул с облегчением. Старый кореш Кащей милостиво цеплял его на хвост. Видимо, нашел богатенького Буратино или сфаловал наркомана с деньгами.

– Не забыл, Кащей, про своего друга, – прошептал Вовка Сом и принялся собираться. Он быстро надел джинсы и рубаху, сунул ноги в кроссовки и только потом понял, что у него нет ключей от квартиры. Мать отняла у него все ключи. Наверное, правильно, иначе Вовка не постеснялся бы продать даже старый раздолбанный диван. Мать закрывала Вовку, уходя на работу, и открывала, возвращаясь домой. Сбежать можно было, только когда она спала. Если бы не ломка, Вовка Сом дождался бы матери и вышел на улицу обычным законным путём, но сегодня он ждать не мог. Замок в двери слабый, и открыть его подручными средствами Вовке не составит большого труда.

Вовка Сом достал из тумбочки в ванной монтировку и отжал замок на двери. Путь на улицу был свободен. Правда, квартира оставалась без запора. Вовка Сом почесал голову, а потом подумал, что ничего страшного в этом нет.

– Кто позарится на нашу квартиру? – тихо сказал он и вызвал лифт. – На месте квартирного вора я бы не только ничего не взял из квартиры, а, наоборот, положил на стол пятихатку – в знак жалости к бедноте.

Лифт не шёл. Вовка Сом махнул рукой и побежал вниз по лестнице.

– Надо спешить, Кащей ждать не будет… сволочь…что ему лучший друг, когда самого колошматит, спасу нет.

Вовка посмотрел на часы и понял, что горит. Мать придёт с работы с минуту на минуту, а он всё ещё в подъезде. Сом со всех ног бросился на улицу.

Мамка должна была вернуться с ночной смены, и в планы Вовки Сома душераздирающая сцена встречи матери и сына не входила. Мать было жалко, всё-таки одна вырастила его, обормота. Работала, не жалея себя. Состарилась к пятидесяти годам так, что выглядит старухой. Но ещё больше жалко было себя. Вовка, перескакивая через ступеньки, рискуя сломать себе руки или ноги, ускорил бегство.

Выскочив из подъезда, он внимательно осмотрел подходы к дому, но знакомого силуэта матери не увидел. Это была удача. Сразу за подъездом Вовки Сома улица имела широкую проезжую часть с множеством двигающихся автомобилей. Махнув рукой, он быстро остановил старенькие «Жигули», и пожилой водитель, поколебавшись, глядя на Вовку Сома, всё же взялся отвезти его до Байконура, но деньги – пятьдесят рублей – взял вперёд.

Вовка успел. Ещё чуть-чуть, – и Кащей со своим корешком свалил бы – и тогда ищи-свищи этого отморозка.

– Кащей! – что есть мочи заорал он, выскочив из автомашины, даже не захлопнув за собой дверь. Кащей остановился, потянул за руку парня, идущего с ним и, скорчив недовольную гримасу, приготовился выслушать упреки своего друга.

– Ну, ты чё в натуре? – задыхаясь, спросил его Вовка.

– Чё, чё, иду вот обратно.

– Как обратно, ты же говорил – ханка, раскумаримся на троих, – внутри у Вовки опять что-то треснуло, и его затошнило, затем повело руку и левую ногу. Он дернулся всем телом.

– Плющит? – сочувственно глядя на Сома, спросил Кащей и, похлопав по плечу, успокоил. – Не гони. Ханки у этого барыги нет. Они, суки, видно, сговорились. Наркобарон решил поднять цену. Вот они нас и отправляют друг к другу. Эта гнида, барыга долбанный, даже разговаривать не стал. Крикнул из-за бронированной двери, что отравы у него нет и не будет до завтра. Отослал нас в девятый микрорайон. Говорит, если успеете, то там кое-что оставалось. Без гарантии, конечно. Кто успеет, тот и раскумарится. Дури мало. Мусора злобствуют, сам понимаешь. Торопиться надо.

– Так это же возле моего дома, – возмутился Вовка Сом, – какого хрена я летел сюда, ты чё гонишь?

– Хорош орать, – вмешался стовший рядом парень, – идти надо.

– Да я полтинник за тачку отдал, – не унимался Вовка, размахивая руками, – полтинник последний, кстати.

– Ладно, успокойся, сегодня с деньгами не проблема.

Кащей не стал вступать в дискуссию, видно, и ему было не сладко. Вчера ширнулись вместе, вместе и страдали.

– Раскумаримся один фиг, – уверенно закончил он и замахал руками. По улице в их сторону летела синяя «Тойота».

Вовка Сом обречённо посмотрел на кореша и смирился с отсрочкой обрести покой и кайф. Он присоединился к Кащею и они вдвоём замахали руками, как мельница крыльями. Не помогло. Синяя «Тойота» даже не тормознула. Втроём они вышли на проезжую часть и встали намертво.

Перспектива остаться без кайфа пересилила страх перед смертью.

Следующая машина с трудом, но всё же объехала «святую троицу». Ни мат, ни уговоры не помогли. За рулём сидела молодая девушка и, при виде отмороженной троицы у неё округлились глаза, она газанула и исчезла в считанные секунды.

– Всё! Хорош! – крикнул Кащей. – Так дело не пойдёт. Народ нас боится. Встаньте смирно у обочины. Я сам.

Молодые люди отошли на тротуар и замерли в ожидании.

Легковушка тормознула перед Кащеем. Тот заглянул в открытую форточку и радостно махнул рукой: «Поехали, всё в порядке. Наш человек».

Пока садились в авто, Кащей загадочно прошептал: «По дороге заедем ещё кое-куда», и они покатили.

Загадочный вид Кащею не помог. Ханки не было нигде. Видно, барыги действительно сговорились, перестали продавать дурь до команды сверху. Накатавшись вдоволь по городу, они подъехали к дому Вовки Сома и ужаснулись. Возле одного из подъездов сидели на корточках, стояли, курили, лежали на траве человек двести таких же, как они, пацанов и девчонок.

– Это чё, действительно, ханка только здесь, что ли? – удивлённо сказал Кащей, когда они вылезли из машины. Детская площадка была забита народом.

– Наверное, – ответил Вовка. Ему бросились в глаза знакомые лица ребят, и он пошёл в разведку. Всё-таки это был его микрорайон, а не Кащея. И его двор.

– Здорово, пацаны, – улыбаясь, сказал он группке ребят. – Как с дурью? Ханка есть?

С ним поздоровались лениво и нестройно.

– Сами ждём. Ты, Сом, на курево не богат?

– He-а, сам курю «собрание».

– Это как?

– Да что соберу, то и курю.

– А-а-а, мы тоже. Жрать охота. Айда к тебе, Сом. Может, что пожрём?

– Нет, у меня мать с работы пришла.

– Тогда не пойдём, она у тебя дебильная. Сразу драться лезет.

Вовка Сом отошёл от ребят и прилёг на травку возле детской песочницы, где расположились Кащей и его кореш. На вопросительный взгляд Вовка Сом ответил бесцветным ГОЛОСОМ:

– Нет пока. Сами ждут. Смотри, человек двести.

– Точно.

А вокруг детской площадки творилось действительно что-то невообразимое. Толпа молодёжи составляла около двухсот харь – это вам не хухры-мухры. Другое дело, что это были не гопники, а наркоманы, тем более не раскумаренные, от них вреда не много, но всё же… Двести тел бродили туда-сюда, нервно поглядывая друг на друга. Некоторые лежали в песочницах или на траве, обессиленные наркотической ломкой. Едва у кого-либо из них появлялась сигарета в руках, как молодёжь, не сговариваясь, тянулась к счастливчику в надежде докурить бычок. Вовка Сом умирал. Дневная жара выбила из него остатки здоровья. Ему не хотелось ни курить, ни бродить. Он согнулся калачиком и попытался хотя бы как-нибудь успокоить внутреннюю боль. Он мог пойти домой. Вон подъезд, в двух шагах, но как только эта предательская мысль возникала у него в голове, так тут же и улетучивалась.

«Мать дома», – вспоминал Вовка Сом, и от этого ему становилось ещё хуже.

– Эх, ширануться бы, – мечтательно вздохнул Вовка Сом. – У меня без кайфа мир чёрно-белый. Жить не хочется. А как ширанусь – расцветаю. Прёт меня, пацаны. По дому всё делаю, даже ведро с мусором выношу. Всё поёт: птицы, цветы, солнце. Эх, чёрт возьми, где же это счастье, где тот рай, а-а-а?

– Говорят, цену поднимут, аж на стольник, – не слушая Вовку, проворчал Кащей.

– Да, ну, совсем оборзели барыги, суки, – лениво ответил незнакомый парень.

И вдруг атмосфера вокруг Вовки Сома непонятным образом изменилась. Среди юношей и девушек началось непонятное движение. Кто-то вскочил, кто-то, наоборот, присел, как бы прячась от невидимого взгляда.

Вовка Сом привстал и завертел головой. Ситуация менялась на глазах. Две сотни молодых израненных ломкой ребят тревожно загудели, как пчёлы в улье. Вовка Сом напрягся, он всё понял, когда увидел, что из-за угла его родимого дома, играя солнечными зайчиками на лобовом стекле, медленно, но уверенно во двор въезжала огромная машина с синим фургоном, на бортах которого было написано крупными буквами – "ОМОН". Холодный пот пробил Вовку Сома. Неприятные воспоминания о резиновых дубинках омоновцев вмиг подняли его с земли.

– Гайдамаки, гайдамаки, – зашелестело вокруг.

Вовка Сом увидел испуганные глаза, судорожные движения рук и ног огромной толпы, которая в одну секунду принялась расползаться в разные стороны, будто огромные лохматые тараканы, переодетые в джинсы с футболками и короткие юбчонки.

Автобус, сияя свежей краской, рванул к детской площадке. И тут истошный голос завопил на весь квартал так, что зарезало в ушах.

– Атас! Тикаем!

Толпа разлетелась как горох по асфальту. Наркоманы бросились бежать в разные стороны. Одурев от страха, пытаясь быстрее смыться с открытой площадки, они сбивали друг друга с ног, наступали на лежащих своими кроссовками и бежали, бежали как можно дальше от синего в пятнах монстра на колёсах с огромными буквами "ОМОН" на борту.

Слишком часто знакомство с одетыми в камуфляж бойцами этого подразделения заканчивалось для них очень печально. Синяки, переломы и ушибы не в счёт. Бывало и пострашнее.

Милиция, видимо, тоже не в первый раз разгоняла толпу наркоманов. В каком-то диком азарте фургон на полной скорости влетел на детскую площадку, сломал жидкую скамейку у песочницы и остановился. Из его дверей высыпали огромные мужики в пятнистой синей форме, в масках на головах и с резиновыми дубинками в руках. Они дружно заработали ими, гася хаотическое движение молодёжи. После каждого такого удара парень или девушка заваливались на землю, беспомощно раскинув руки и ноги. В этой каше омоновцы торопливо били убегающий молодняк, не обращая внимания на лежащих. Видимо, схема была отработана до автоматизма. Куда они денутся, лежащие? Удар такой силы не каждый взрослый мужик выдержит, не то, что эти сопляки.

Положив на землю порядочно народу, омоновцы разошлись по парам и, ухватив за руки и за ноги по одному скулящему существу, начали с размаха закидывать их в автобус. Через тридцать минут детская площадка была пуста. Автобус, переваливаясь с боку на бок, увёз и наркоманов, и омоновцев.

Вовка Сом в своём дворе знал каждую щербинку в тротуаре. Не мешкая, задыхаясь от страха, он, лихо работая ногами, добежал до подъезда и нырнул в дыру подвала. Только завалившись в безопасное место, он позволил себе чуть расслабиться и даже всплакнул от боли, злости и бессилия. Голова кружилась, его опять вырвало и затем привычно начало трясти.

Собрав все силы, он встал на колени, опасливо озираясь по сторонам. Всё было тихо. Песочницы опустели.

Некрашеные опустевшие качели медленно раскачивались. Вовка Сом поднялся и, подтянувшись, выполз из укрытия. Выйдя на площадку, устало сел в песочницу, перебирая грязновато-жёлтый песок. За ним медленно потянулись знакомые лица. Вскоре детская площадка опять наполнилась. Кащей выскочил из-за угла последним.

– Как, братуха? – бросился он к Вовке.

– Всё нормально, в подвале отсиделся.

– А я рванул, один мусор за мной, я ходу, он, сволочь, рычит, дубинку поднял. Смотрю, маска на боку, пена изо рта, ну, как монстр какой. Но он, мудак, не знает, что я первое место по лёгкой атлетике занимал, когда не ширялся. Сотку за одиннадцать ноль пять делал. – Кащей плюхнулся рядом, гогоча. – Мусора поганые, думают, нас так просто взять. Сами, суки, героин в город килограммами завозят, барыг заставляют, чтобы ихним героином торговали. Знаешь, Сом, какие бабки мусора на героине делают? А я знаю. Ладно, пусть зарабатывают, но они же, сволочи, наркотики завозят, а нас же потом и бьют. Ух, ненавижу! Попал один раз в фургон. Как сейчас помню. Привезли нас мусора в отдел, посадили в обезьянник и давай измываться. У них это вроде развлечения. Стресс снимают, сволочи. Раздели девок догола, говорят, осмотр проводим. Щупают их за задницы. Те орут, визжат. Кого ломает, тех мусора в отдельную комнату. Девки думают, им там дозу дадут, а они их трахаться тащат. Сиську помнишь?

Вовка Сом кивнул, внимательно слушая.

– Её пятеро мордоворотов отсадили во все дырки, так она довольна, говорит, легко отделалась. Если бы папи-ку сказали, что и как, говорит, отец убил бы. А так, ничего. Потом видел её, убитая сидела в баре, какого-то мужика обнимала. А мне, сволочи, почку отбили. Два дня кровью ссал.

Постепенно гул начал нарастать. Откуда-то прошёл слух, что ханку подвезут вот-вот. Народ зашевелился. Из-за угла дома неожиданно появилась худая фигура с подобием костыля под мышкой. Фигура, тяжело охая, с трудом двигалась, волоча одну ногу по земле.

– Да это же мой кореш! Сом, смотри, хромает.

– Кто? Не понял.

Вовка Сом вглядывался в согнувшегося человека и не мог узнать его, поскольку тот низко наклонил голову.

– Да с нами был. Стас. Богатенький Буратино. Классно. И парень здесь, а, главное, бабло на ханку у него. Повезло нам, Сом. Очень повезло. Это хороший знак. Значит, раскумаримся. Базар тебе нужен.

После столь оптимистичного заявления Кащея они дружно поднялись из песочницы, отряхнули джинсы и не спеша пошли навстречу "денежному мешку", который еле ковылял по асфальту на одной ноге. Как только троица вновь соединилась в братских объятиях, Стас смешно скорчил рожу от боли в ноге и заговорил:

– Пацаны, – хрипло сказал он и облизал пересохшие губы, – пацаны, возьмите ханки. Кащей, на денег, возьмите и на меня, у Сома сварим, ширнёмся. Меня видишь, как уделали? Мне бы отлежаться где. Мусора, сволочи, били, били. Я как раз сверху в фургоне лежал. Один как пнёт по ноге и заорёт: «Наркоман поганый, ещё раз увижу, вторую ногу сломаю, а для знакомства и урока борьбы с дурью, держи!», – и как даст трубой железной по ноге, я как заору, а он как врежет ногой, и выкинул меня из автобуса в дверь. Я орать. Нашёл палку, иду к вам, хорошо хоть недалеко увезли. Стоять не могу, смотрите.

Он рукой оттянул штанину. Вовка Сом и Кащей перестали улыбаться. Вся нижняя часть голени от коленной чашечки была в кровоподтёках. Нога опухла, и в лучах дневного света гематомы переливались всеми цветами радуги.

– Как дошёл, Стас?! – Кащей охнул.

– Вот так и дошёл. Раскумариться-то надо.

– Ладно, – Вовка Сом покачнулся от вида алой крови, но не упал. – Я здесь рядом живу, квартира восемьдесят шесть, давай отлежись, в больницу съезди, а мы на тебя сварим. Только бабло давай, у меня стольник и тот рваный, барыга не возьмёт.

Стас обрадовался, в его тусклых глазах мелькнул радостный огонёк.

– Класс, держи, – он вытащил деньги из кармана, передал их Сому и, повернувшись, охая, еле-еле пошёл по тротуару.

– Менты, гайдамаки! Рвём! – взревела опять толпа за спиной Вовки Сома.

Вовка с Кащеем обернулись и остолбенели. Тот же автобус с омоновцами на полном газу, уже не качаясь из стороны в сторону, летел прямо на них, к детской площадке.

– За мной! – крикнул Сом и побежал к знакомой дыре. Они с Кащеем ловко впрыгнули в неё и, отдышавшись, уставились в дыру, зная, что искать их тут никто не будет.

Молодёжь металась по двору в поисках убежища, а омоновцы месили её дубинками изо всех сил.

Сжимая во вспотевшей руке упругий денежный комок, Сом порадовался тому, как они с Кащеем ловко убежали от ментов. Посмотрев друг на друга, они вдруг вспомнили о Стасе. Перебитая нога не дала ему возможности скрыться в подвале. Стас едва успел сделать несколько шагов в сторону дома, как понял, что за друзьями ему не угнаться.

Он встал столбом посреди двора, беспомощно озираясь по сторонам, и только когда фургон остановился в двух шагах от него, когда из фургона высыпали озверевшие омоновцы, Стас поковылял в сторону от машины.

Из окна подвала Вовке Сому было видно, как Стас, увидев погоню, сначала сильно хромая, ускорил шаг, а затем бросил костыль в сторону и рванул от мусоров так, словно обе ноги были здоровы.

Он бежал и орал от боли благим матом. Двое рослых омоновцев быстро догнали его. Стас попробовал ускорить бег, но вовремя споткнулся. Это спасло его спину. Омоновец со всего хода выбросил ногу вперёд, стараясь завалить хромающего парня одним ударом. Нога повисла в воздухе. Омоновец упал на задницу, смешно подстраховываясь двумя руками. Дубинка вывернулась у него в руке, и он завалился на бок.

– Хана Стасу, – Кащей засопел. – Теперь эта мразота его убьёт. Наверно, мусор руку вывихнул. Смотри, орёт матом, сука. Хоть бы шею сломал, гад.

Главное действо началось спустя две секунды. Упавший омоновец заорал от боли. Его партнёр, видя совершеннейшую несправедливость, тоже заорал и начал бить ногами лежавшего на асфальте Стаса. Теперь орали все трое. Двое от боли, а один от удовольствия. Бедный Стас извивался как мог, пытаясь хоть чуть-чуть смягчить удары резиновой дубинки, но всё было тщетно. Из этого фантасмагорического хора мата вперемешку с визгом Вовка Сом услышал только одну фразу: «Я же говорил, попадёшься мне ещё раз, я тебе вторую ногу сломаю».

Неизвестно чем бы закончилось избиение Стаса, но фургон подъехал с определённой целью – забрать пострадавшего омоновца. Тот корчился от боли, пытаясь встать. Из фургона вышли бойцы, затащили внутрь своего раненого товарища. Стаса они схватили за руки и за ноги и с размаха закинули внутрь. Это означало только одно – Стасу не повезло. Теперь его будут бить до самого отдела милиции.

Фургон заурчал и через несколько минут исчез в проёме домов, оставив на асфальте грязные пятна мазута.

А ещё через пять минут на детскую площадку выползли уцелевшие наркоманы. Матерясь и хохоча, они заняли прежние места и оживленно начали делиться впечатлениями. Из подвала выползли и Вовка Сом с Кащеем. Они растворились в толпе уцелевших наркоманов с надеждой купить ханки.

– Сколько людей потеряли? – спросил, ни к кому не обращаясь, лохматый парень.

– Слушай, человек по тридцать за рейс, – выдавил из себя Вовка Сом. – Вот это да!

– Ничего, живы будем, не помрём.

– Что же с ханкой? – задумчиво произнёс Кащей. – Может, поищем ещё?

Вовка Сом согласно кивнул головой, внутри у него опять что-то надорвалось, и его вырвало, но это ничего, это пройдёт, главное, что рука сжимает свёрток из денежных купюр, которые рано или поздно позволят раскумариться. Вовка Сом сварит ханки, уже на двоих. Кажется, эта мысль пришла к каждому из них. Они, довольные жизнью, подмигнули друг другу и пошли на поиски кайфа.