В ПКТ (помещение камерного типа) администрация колонии строгого режима определяет тех заключённых, кто, даже находясь за колючей проволокой, умудряется нарушать режим содержания. Извечная борьба между красными (ментами) и чёрными (блатными) за право распоряжаться своей жизнью и жизнью заключённых вынудила власть изолировать от массы арестантов тех заключённых, кто не хочет или не может выполнять правила содержания заключённых, находящихся в исправительных колониях. В не столь далёкие времена в ПКТ закрывали наиболее влиятельных и авторитетных блатных. Как бы ни обижалось человечество на столь резкую оценку качества общества, но оно делится на пастухов и баранов. Одни могут вести за собою людей, другие могут только идти рядом. Кстати, не важно, из какого лагеря пастухи – из среды ментов или из блатных. Любой достоин уважения, если его слушает толпа и идёт за ним. Непросто убедить человека идти в пекло или на плаху. Бывает, что результат заранее известен всем – и красным, и чёрным, – но убеждённые в своей правоте зеки, несмотря ни на что идут наперекор закону, разуму, логике и иногда добиваются своего. За колючей проволокой, и на той, и на другой стороне, уважают «людей слова». «Сказал – сделай» – непреложный закон авторитетного человека.

Именно для устранения лидеров среди заключённых и придумала тюремная власть «Помещения камерного типа». Проще говоря: тюрьма в тюрьме. На многих зонах бараки, где живут заключенные, огорожены локальной системой из заборов и решёток, но там, в этих локалках, хотя бы можно гулять и летом, и зимой, дышать, так сказать, свежим воздухом, а в ПКТ – это роскошь. Обычная камера, размером три метра в ширину да четыре с половиной в длину, два двухъярусных шконаря, узенький стол из чёрного железа для приёма пищи и приваренная рядом железная скамейка. В углу занавешенный простынёю сортир. Почему простынёю? Да потому что по-другому создать видимость одиночества в туалете не чем, а показывать голые задницы в арестантской среде не принято. Из подручных средств в камере только положняковые простыни. Одним словом, цивилизация до зон дойдёт не скоро. Это вам не Европа, в натуре!

Сегодня различные изоляторы, ШИЗО и ПТК забиты не идейными борцами за блатной уклад и воровские понятия. Сменился контингент. ПТК забиты любителями наркотиков, палёного спирта, перегона и бражки.

Читатель удивлен? Как так? В исправительных колониях, вроде, отбывают наказания за преступления? Вроде, государство и общество потому и терпят зоны, что другого места для людей, нарушивших закон, в обществе быть не должно. По определению, в местах не столь отдалённых должны отбывать наказание люди, которые только и делают, что раскаиваются в содеянном. Днём и ночью они стремятся исправиться и выйти на свободу с чистой совестью. Спешу огорчить обывателя: это не так. В колониях (всех без исключения) колются героином, курят марихуану, пьют палёный спирт или простую бражку на дрожжах и сахаре. Да-да! Именно так и никак иначе. Не стану рассуждать о том, кто и за что сидит по лагерям. И без того понятно. Государство честно призналось, что треть зеков сидит ни за что, просто так. Кому-то нужно, вот и посадили. Ещё у трети осужденных наказание не соответствует преступлению (например, 5 лет за мешок картошки). Остальные – по делу. Сколько по делу не сидит – история умалчивает.

Возвращая внимание читателя к ПКТ, скажу, что действительно за последнее время сидельцы этих заведений сильно упали в статусе, но, как бывает в жизни… всякое бывает.

В камеру номер девять загрузили, согласно приспособленным для спячки местам, четырёх человек.

Первым заехал Лёня Тульский. От роду ему было за сорок, что для зека практически пенсионный возраст. Был Лёня Тульский мал ростом, чрезвычайно худ, но подвижен и дерзок. Двадцать восемь из своих сорока трёх лет он оттарабанил по зонам шестой части суши. В своё время, когда он был молод и весел, с ним считались многие авторитеты. Погоняло своё он получил по месту рождения – город Тула. Однако силы человеческого организма не безграничны. Сходив на волю, как в отпуск, Лёня Тульский вновь возвращался за решётку. То ли ему не везло, то ли привык жить в тюрьме, но садился он регулярно и с удовольствием. Пока был молод – были силы в руках. Со временем и молодость, и силы сошли на нет. За решёткой подрастали молодые волчата, и раз за разом авторитет Лёни Тульского таял. Старый сиделец, как мог, сопротивлялся потоку времени, но иногда, когда он лежал на шконке, к нему нет-нет да и подкрадывалась предательская мысль о том, что пора выходить на пенсию. Освобождаться и за решётку больше не садиться. Иногда эта мысль ни с того, ни с сего приходила среди ночи, и тогда сон до утра, как рукой снимало. В мозгах у Лёни Тульского, словно навозные мухи, начинали роиться разные мысли. Зачем он прожил жизнь? Кому он теперь нужен и что с ним будет дальше? На воле у него не было ни-че-го. Характер был. Воля была. Дух был, а более ничего. Старые болячки напоминали о себе гнойными ранами, экземой по всему телу и сильными головными болями.

Последняя ходка далась Лёне Тульскому особенно нелегко. Едва он «поднялся» в барак после прохождения «карантина», как его за отказ от выполнения хозработ определили на десять суток в ШИЗО. После этого кум невзлюбил старого сидельца и довёл-таки Лёню до ПКТ. Дали ему три месяца. Вроде бы по делу дали. На мусоров Лёня Тульский был не в обиде. В столовой на глазах всего отряда он врезал промеж рогов баландёру, сварившему такую похлёбку, от одного запаха которой тошнило. Не выдержали нервы. Можно ли было обойтись без мордобоя? Наверное, да, но современная молодёжь почему-то слов не понимает, а признаёт только грубую силу. Лёня Тульский, как и полагалось по закону, предупредил повара о том, чтобы он более внимательно и добросовестно относился к своей работе. Среди красных было немало зеков, которые заслуживали уважения своей работой. Но эта мразь была мразью конченной. Пришлось на следующий день не «выписывать баландёру стопарей», а вломить в его толстое рыло.

Как водится, тремя месяцами дело не обойдётся. До освобождения, как говорится, «до звонка» Лёне Тульскому осталось совсем немного – восемь месяцев, и в барак его вряд ли «поднимут». Будут давать «допы» до самого конца.

Старый каторжанин привычно бросил на нижний шконарь матрац с подушкой, баул с нехитрыми пожитками убрал под нары, налил в тазик воды из раковины и вымыл в камере пол. Сидеть долго. Чистота – залог здоровья. Нога в коленке опухла, и любое движение давалось с трудом. Тяжко, но Лёня Тульский умел терпеть боль. Только когда он навёл в хате порядок, позволил себе немного отдохнуть. Чифир варить не стал. Рано. К обеду хата будет в полном комплекте.

Минут через сорок «робот» раскоцали, и в камеру вошёл среднего роста смуглый парень. Звали его Али. Родом он был из Азербайджана, сидел в зоне давно, только в другом отряде. Ростом и комплекцией он был такой же, как Лёня, – худой, только мослы торчат. Лёня Тульский намётанным глазом сразу определил: наркоман. Так оно и было. Али был наркоманом со стажем, кололся давно, но как-то в меру, если так можно выразиться. В любом случае, косяков за ним не водилось, и он среди арестантов слыл правильным.

Не успели кореша обменяться новостями, как в камеру завели сразу двоих: парня двадцати пяти лет и мужика годков за тридцать.

Санька Кот соответствовал своему погонялу – толстый, пучеглазый, с редкими чёрными усами на верхней губе.

Мужика звали Толяныч. Был он из бомжей, и по его лицу было видно, что он только что начал отходить от годовой пьянки. Оба работали в промзоне и спалились на дешёвом спирте. Нажрались его так, что всю ночь валялись на вахте в боксике облёванные и обоссанные. Лёня Тульский про этот инцидент слышал.

Расположились быстро. Лёня Тульский, хоть и был самым старым из контингента, да ещё с больным коленом, однако оказался самым шустрым. Алкаш ещё не совсем пришёл в себя с похмелья, а «нерусский» выглядел так плохо, что Лёня махнул на него рукой. Ладно, ещё не ломает парня, и то дело.

В камере номер девять собралась одна беднота. Чай нашёлся в каждом бауле, но такой чай, что только на чифир. Сегодня в зонах богатые люди очень большая редкость. Откупаются, собаки. Мусорам да судьям тоже кусать хочется не чернушку с солью. Что уж говорить про ПКТ. На шмоне заберут последние остатки, а «греть» крышу стали из рук вон плохо. Одним словом – беда.

Разорвали простыню на полоски и, скрутив их в фитиль, махом подняли чифир. Закопчённая алюминиевая кружка в одну секунду для всех стала родной матерью, пошла по кругу.

– Изменились времена, – глотнув чифира, выдавил из себя Лёня Тульский. Передавая кружку Али, он взял с «дубка» карамельку, кинул её в рот и продолжил:

– Раньше «крышу» грели, что надо. Сигареты фильтровые, чай цейлонский, шоколад. Классно жили. А сейчас чёрт-те что. Общак на зоне пустой. По баракам сидит одна беднота. Заезжают зеки, словно пленные румыны. Сироты, бомжи и, как в песне поётся, ребята с нашего двора. На манеже всё те же. Голь перекатная. Так раньше хоть толк от зека был. Блатные в карты играли – общак пополняли. Мужики на промке пахали, уделяли на «общее». Даже «перхоть» пыталась хоть как-то с «кабанчика» отстегнуть. Промка стоит. Работы нет. В карты не играют, а общие денежки на героин идут. Так? Нет? Ты там крутишься возле смотрящих! Что-то я не вижу должного отношения к тем, кто страдает за общее.

– Базара нэт, Лёна. Плохо, да. Денег нэт, очень плохо, да! Я колюсь на свои. За общее скажу: нэ знаю. Вот, ты смотрэл филм «Брат»?

За столом кивнули.

– И я смотрэл. Парэнь говорит: «Нэ в дэнгах счастье, а в правдэ». Нет, Лёна! В дэнгах. Когда я гулял дома, и в карман был дэнга, они мэнэ грэли. Слюшай, так хорошё, что даже ест не хочэтса. Дэнга ест в карман, мороз, зима – вышэл в куртка тонкий, сэл в машина, и вес дэн ест не хочетса. А если дэнга нэт? Слюшай, шапка одеваю, куртка тёплый – холодно, слюшай, и всё время ест хочетса. Нэт, нэ в правде сила. В дэнга. Слюшай, Лёна. Если я бэдный, судья скажу правда, он нэ поверыт. Скажет: «Врош». А если я дам дэнэг судья и скажу: «Я украл», он скажет: «Нэт, Али, ты врош. Иди домой».

За столом засмеялись.

– Ловко у тебя получается, Али. Вроде, всё по жизни. От того и нам хреново, что сейчас главное – деньги. Дал мусору, и тебя не посадят в ПКТ. Иди, блатуй, разводи пальцы веером. Изменилась жизнь.

– Конэчно, брат, измэнилась. В окно смотри, да!

– Слушайте. Давайте я вам анекдот про чай расскажу.

Кружка чифира переходила от зека к зеку, пока на дне не осталось жидкости – одна заварка. Кот взял кружку в руки и продолжил:

– Знаете, почему, когда чай заваривают второй раз, то он всплывает, а в первый раз – ложится на дно?

Зеки тупо уставились в кружку и пожали плечами.

– Эх, вы, – Кот радостно блеснул зрачками, – это чай хочет посмотреть на того дурака, который его второй раз заваривает.

– А давайте заварим его ещё раз, – тихо сказал Толяныч и моргнул обоими глазами, – не выбрасывать же вторяк. Чай будет как надо. После чифира я всегда ещё раз завариваю.

– Он юмора не понял, – рассердился Кот.

– Угомонитесь, – на правах старшего успокоил Кота Лёня Тульский. – Если надо, и третий раз заварим.

– Эх, не поняли юмора. А я так смеялся, когда мне рассказали.

– Маладэц, смейся опят.

– Вот что, ребята. Давайте отдохнём. Завтра напишу заявление в санчасть. Колено опухло. Спасу нет. Говорят, мениск вылетел. Нассу в ватку и прикладываю. Нассу и прикладываю. Совсем измучился. Болит колено – спасу нет.

– Правда. Болэт, нэт, нэ надо. Кранты, слюшай!

Разговоры постепенно стихли. Распорядок жизни в ПКТ отличается от расписания жизни на зоне. Подъём в четыре утра, отбой в восемь вечера. Прогулки от силы час. За каждое послабление приходится драться с мусорами, иногда не на жизнь, а на смерть.

Утром на проверке Лёня Тульский сдал заявление на вывод в санчасть. Рисковал, конечно: блатному заявление писать нельзя, но куда деваться? Здоровье дороже. Долго размышлял над своей жизнью Лёня Тульский и решил пойти с мусорами на компромисс. Он напишет заявление в медсанчасть, а они вылечат ему коленку. С блатными, если что, Лёня вопросы утрясёт. Остаться бы живым и здоровым, да и отходить от блатных дел пора. Впереди свобода. Хорошо бы после освобождения устроиться на работу, жениться, бросить беспробудное пьянство и попробовать жить по-человечески.

Всё шло к тому, чтобы Лёня Тульский принял решение с уголовщиной завязать, а если так, то западло писать заявление или нет – вопроса не было.

Дежурный по ПКТ молча принял от Лёни Тульского серый клочок бумаги, повертел его в руках, ухмыльнулся и сунул в амбарную книгу.

Молчание дежурного Лёня Тульский воспринял спокойно. Значит, днём его выведут в санчасть, а ухмылка ментовская только подтверждала умозаключение зека. Видано ли, чтобы Лёня Тульский писал заявление в администрацию? Такой шаг заключённого обязательно будет отмечен.

Но Лёня Тульский ошибся. Его не вывели в санчать ни в этот день, ни на следующий. Лёня Тульский обиделся на администрацию, но колено горело от боли, и, презирая себя за слабость, за унижение от мусоров, он решил довести дело до конца.

Утром на проверке Лёня Тульский вновь отдал заявление дежурному, и опять дежурный молча взял из его рук заявление и положил его в журнал.

– Почему не вызвали вчера, командир? – поинтересовался Лёня Тульский.

– Я твоё заявление сдал дежурному по колонии ДПНСИ. Дальнейшие действия мне не подконтрольны. Я вас только охраняю. К охране претензии есть? Нет. Вот и хорошо. Заходим в камеру.

Не вызвали Лёню Тульского и на следующий день. После обеда, вернувшись с прогулки, сели совещаться. Думу думать. Колено у Лёни всё больше воспалялось, и теперь уже каждый шаг отражался на его лице гримасой невыносимой боли. Лёня терпел. Он умел терпеть боль, но обида была выше боли. Обида за то, что здесь, в зоне, в ПКТ, мусора не видели в нём человека, не относились к нему с должным уважением. Да, он совершил преступление. Вытащил из магазина пять бутылок водки и полиэтиленовый мешок с закуской. Да, ему дали три года и шесть месяцев строгого режима, но относиться к нему, как к бессловесной скотине, суд никого не уполномочивал. За столь мелкий проступок он мог потерять ногу. А кому нужен калека на воле? А ему самому в сорок три года остаться без ноги? Каково? Паскудная власть: ни посадить по совести, ни содержать по-людски, – ничего не хочет. Молчат люди. От того все наши беды – не требуем мы своего. Страшно. Душенька трясётся… Чиновники – мразь, думают, что из зоны на волю не выходят, что ли. Думают, все пожизненно сидят.

Словно угадав его мысли, Толяныч негромко заговорил, оглядываясь по сторонам:

– Один чиновник со мной сидел, так он говорил, что не боится администрация зеков. Не страшно. Ломают целые лагеря. Под барабаны в столовую ходят строем. Разве что песни зеки не поют и красные галстуки не носят. Так человек тот говорил, что я, мол, нашёл способ борьбы с безразличием. Для этого, говорит, надо довести дело до абсурда. Он как делал? Утром написал заявление, поставил номер один. Назавтра – номер два. До десяти номеров доходил, но к врачу вызывали. Посмеялись, говорит, надо мной, но с тех пор стали выводить в санчасть после трёх заявлений. Может, и тебе номера ставить?

– Ты, что, дурак! Слюшай!

– Не дело это, Толяныч. И так я не имел права писать. Порядочный арестант заявлений не пишет. Западло. Однако деваться некуда. Сами виноваты. Всё мусорам отдали. А у них так: палец в рот положишь, они через него у зека всё до жопы вытянут. Отменили мусора журнал записи к врачу. Мы проглотили. Перестали опера заносить баулы под крышу. Мы проглотили. Пацанов по пустякам из «жилки» под крышу упрятали. Голос подать некому. Где настоящие зеки, болеющие за «общее», за «людское»? Одни мыши остались. Кипеж поднимать надо. Своё вырывать зубами. Мусора хотят крови? У них будет кровь!

– Надо в курс поставит смотряга.

– Али! Чего в курс поставить? Ты сначала маляву в «жилку» выгони… Дороги нет из-под крыши. Позор! Когда такое было? Да смотрящему за дорогой в былые времена порядочные арестанты давно бы в бубен дали и списали в «шерсть». А сейчас что? Где дорога?

– Думать надо.

– Пока мы думать будем и курсовать, у меня ноги не будет. Надо кипешевать. Свой поступок объяснить могу любому смотрящему. До вора, если надо, дойду. Это здравый кипеж. У мусоров отнимать надо наше. Иначе труба. А базар я вытяну. Пусть только кто-нибудь мне предъявит. Кипешевать надо. Вскрываться. Животы и вены резать. Завтра утром после проверки. Кто первым поднимется в лагерь, тот расскажет, как всё было. Резать надо. Кровищей залить хату. Чтобы менты поганые взвыли. Душеньки у них слабые. Работают за премию и звёздочки, а мы бьёмся за своё. Ну, что? Кто поддержит меня?

Али подал голос первым. Он, встав со шконки и сделав насколько это было возможным грозное лицо, сказал:

– Малэнкий пацан говорыт, его всэ слюшают. Большой базар вэдет, нэкто нэ слюшает. Дух в человек вперёд всех. Глаза горят, человек вэрыт. Глаз прачет, нэт вэра. Я вена рэзат буду. Иначе нэкак мусорам нэ сказат. Мусор баран. Пуглывый. Рэзат, так рэзат. Мой вэна. Мой здоровя. Али поддержит будэт Лёна.

Лёня Тульский покосился на двух оставшихся парней. Ответ Али удовлетворил его более чем… Для арестантов главное – солидарность. Или все или никто. Поодиночке мусора кого хочешь забьют. Затопчут. А когда много, когда все в едином порыве, тогда у них вся храбрость вылетает. Мандраж бьёт в коленях. Главное, чтобы все. Дружно.

Толяныч осмотрелся и понял, что ответа ждут от него. По ранжиру он теперь слово сказать должен. Своё слово. Такое в жизни часто бывает. Живёт человек себе и живёт.

Водку пьёт, куролесит, скатывается на самое дно и никто его не спросит: отчего он такой? что с ним происходит? А чтобы узнать его мнение о каком-либо вопросе – так это космос. Давно его мнением никто не интересовался. Ни на воле, ни в зоне. А тут – на тебе. Три пары глаз смотрят в упор и ждут, что он скажет. И теперь от его мнения и слова зависит будущий кипеж. Скажет «Да», – станет их трое, молодой сам по себе примкнёт, от стадного чувства и ещё от того, что если откажется поддержать, то после ПКТ, когда поднимется в барак, житья ему не дадут. Так что его голос уже ничего не решает. Другое дело Толяныч. Он теперь граница и рубеж, за которым есть кипеж или его нет. Толяныч расправил плечи:

– Я когда в ЛТП лежал, у нас тоже был случай. Протест, понимаешь. Так я себе живот вскрыл. Верхнюю шкуру. Кровищи было море, а на пузе даже шрама не осталось. Пузо вскрою мойкой. Я притарил пару штук. Есть чем пузо вскрыть. Я за кипеж.

– Молодец, Толяныч, – тихо сказал Лёня Тульский и похлопал его по плечу. – Правильно говоришь. Пузо, так пузо.

– Только, Толяныч, рэж, как барашка. Барашка рэзал? Слюшай. Чуть отрэзал пузо, палец сунул под кожу и опять рэж. Только тыхо, ты ишо рэж, кышка радом. Больно будэт.

Али начал шевелить пальцами, показывая Толянычу, как надо держать в руках бритву и как засовывать палец под шкуру, чтобы кожу отрезать от брюшины, не вспарывая её, но Лёня Тульский инструктаж прервал на самом интересном месте.

– Хорошо, Али. Потом инструктаж проведёшь. Мы ещё одно слово не слышали. Говори, Кот. Как твоё мнение? Ты с нами или нет?

Ох, не хотелось Коту говорить – ни да, ни нет. Кот крови боялся с детства, и для него резать своё драгоценное тело было кощунством и трагедией, но деваться всё одно было некуда. Он самый молодой. Его слово уже почти ничего не значит. Как только Лёня Тульский завёл разговор о кипе-же, так Кот сразу усёк – от крови не спастись. Придётся вскрываться. Среди его друзей было много таких, для которых вены вскрыть – пустяк. Все руки исполосованы. Но одно дело чужие руки, другое – свои, родные. Родная, а не чужая кровинушка. С другой стороны, нет у него выбора. По большому счёту, если отказываться – это надо с братской хаты съезжать в красную хату и навсегда распрощаться с братвой и мужиками. Придётся идти в клуб чечётку плясать или в баланду картошку чистить и бачки мыть. Другого не дано. Или в завхозы. Это совсем беда. Срок у него небольшой. Пацаны на воле узнают – труба. Хоть не живи на свете. Из города придётся уехать, прибиваться к бандитам. Для них, что ты красный, что ты чёрный – один чёрт. Хоть педераст. Главное, слушай и делай, что говорят. Но в банде пехота долго не живёт. Или опять на нары или в землю…

– А чего вы на меня все уставились? – завёлся Кот. – Я всегда за здравый кипеж…, кроме голодовки.

В камере облегчённо засмеялись.

– Голод тэбе вредна, Кот. Ты голод нэ вытянэш. Худой, как Али, будэш. Бэда.

– Ну, вот и славно. Теперь слушайте. Я долго думал, что с собой делать. Вены я себе резал, веки вскрывал, пузо тоже. Надоело. Я зашью себе рот. Есть у меня и иголки, и нитки. Ходить уже не могу, если операцию не сделают, чувствую, ногу отрежут. Нет выхода. Пусть делают, что хотят. Зашью рот, чтобы знали, козлы, с кем дело имеют. После проверки вскрываемся. Спасибо за поддержку.

– Э-э. Вмэсте хлэб ломаем, братья, – Али был верен себе. Ни одно высказывание он не оставлял без комментария. – Мы, как семя’. А семя’ – это святое.

На проверку сидельцы камеры номер девять вышли бледные, но решительные. Лёня Тульский в последний раз устроил гастроль. Наехал на дежурного, обозвал продольных и контролёров всякими словами непотребного типа. Он еле стоял на ногах и корчился от боли при каждом движении. Мусора смотрели и молчали. А чего говорить? То, что человеку больно, – это понятно, что зеку плохо, – тут и к бабке не ходи, но они люди служивые. В ПКТ никого не звали и сами специально не приглашали. Будет команда – хоть всех разгонят. Будет команда – всех расстреляют, а без команды – хоть заорись. Ухо – оно терпеливее всех остальных органов. Зек проорётся – и дело с концом. Главное – дать ему выговориться. Пусть материт. Это он не человека в форме оскорбляет. Это он свою жизнь материт. Так пусть себе облегчение поимеет.

Когда Лёня Тульский высказал всё, что думал по этому поводу, он устало прохрипел:

– Значит, так. Передайте хозяину. Если меня не увезут в санчасть, то мы вскрываемся и зальём кровью не только свою хату, но и ПКТ. Всех поднимем на кипеж.

– Хорошо, хорошо, – устало махнул рукой дежурный по ПКТ, – я всё передам. Вы в камеру заходите. Не стойте, вам и так плохо.

По окончанию проверки начался кипеж. Все разделись до трусов. Лёня Тульский приказал Коту колотить в робот и кричать на всё ПКТ, что они вскрываются. Пусть поддерживают, чем могут. Суть кипежа Коту понятна, пусть кричит, извещает братские хаты. Остальные принялись за работу. Достали приготовленные с вечера мойки, продезинфицировали их хозяйственным мылом, вытерли насухо, и – началось.

– Давай, братва, с Богом, – крикнул Лёня Тульский и воткнул себе иголку в нижнюю губу.

Сокамерники на секунду замерли, открыв рты. На месте прокола сначала появилась маленькая капелька крови, затем она набухла и стала медленно скатываться по подбородку. Лёня Тульский аккуратно, терпя жуткую боль, продел нитку насквозь под нижней губой и перешёл на верхнюю губу. Из его глаз ручьём покатились слёзы. Он не сдерживал их, наоборот, он рыдал. От боли, от ненависти, от дикой злобы, которая давала ему силы терпеть тихий скрежет тупой иголки в гладко выбритой коже. Слёзы заливали лицо, облегчая боль и страдания. Солёная влага, будто укол анестезиолога, чуть усмиряла боль и замораживала рану. Лёня сделал первый стежок, захлестнув ниткой губы, и перешёл на второй.

Потрясённые увиденным, сокамерники заорали дикими голосами. Каждый начал своё собственное дело, разрезая живую плоть. Ещё несколько минут назад чисто вымытые полы блестели от бликов тусклой лампы, а буквально через мгновение всё почернело от крови. Али сопел и резал себе руки чуть ниже локтя, не касаясь вен. Сделав несколько надрезов, он с интересом начал оглядывать своих сокамерников. Кот, хоть и самый молодой, оказался самым смышлёным. Он разрезал мойкой полживота, но зорким взглядом бывалого зека Али видел, что порезы не глубокие и опасности для жизни нет. Зато Толяныч погорячился. То ли от того, что руки у него тряслись, как у старого алкоголика, то ли от страха, но он ошибся, и бритва, полоснув по животу, задела брюшину. Из пуза Толяныча медленно начали вываливаться кишки.

– Толяныч, – заорал Али, – я тэбэ говорил, как баран рэ-зат. Палец под шкура – и рэж. Тихо смотри, кишка лэзэт. Дура старый, подохнэш.

Увидев свою ошибку, Толяныч испугался. Испугался и заорал так, что самому стало ещё страшнее. Действительно, из его окровавленного пуза вылезал комок кишок неестественно красно-синего цвета, руки его затряслись, и от напряжения он чуть не потерял сознание.

Через пять минут тихое и сонное ПКТ превратилось для ментов в сущий ад. Каждая хата кричала о своём. В железный робот колотили алюминиевыми кружками и мисками. Грохот стоял неимоверный. В ПКТ срочно прибежал вызванный замполит. Когда ему раскоцали дверь камеры номер девять, он, видавший виды старый надзиратель, от ужаса вытаращил глаза. Вся камера была в крови. Кровь была на полу, на белых простынях чёрно-красными пятнами, на столе, на сваренном железном трамвайчике, на дальняке и на стенах. На кровати с окровавленным и зашитым ртом сидел и мычал Лёня Тульский. Кот катался по полу и из его живота летели направо и налево брызги крови. Али в одних трусах стоял в камере окровавленный с головы до ног и, о, ужас: на второй кровати у Толяныча из живота торчали и тихо пульсировали окровавленные кишки. Толяныч лежал бледный, как полотно, откинув одну руку в сторону и всё ещё держал в ней бритву.

ПКТ стояло на ушах. В этом диком гвалте ДПНСИ чертыхнулся и выдохнул со злобой, глядя на кровавую камеру:

– Сволочи. Плакали мои премиальные…

Замполит покачал головой и крикнул стоящим сзади милиционерам:

– Чего рты разинули, тупицы. Вызывайте врачей, неотложку с воли. Тут караул форменный. Да и угомоните камеры. Всё решим, как надо. Скажи, замполит обещал. Сделаем, как надо. А раз я сказал – это всё. Моё слово закон.

Лёне Тульскому сделали операцию в городской больнице. Швы на лице так и остались, не заросли. Врачи сказали ему: «Плати – сделаем пластику. Следов не останется». На что Лёня Тульский только усмехнулся, криво улыбнувшись какой-то странной улыбкой.

Толянычу пузо зашили в больнице тюремной, на МОБе, но, видимо, не очень удачно. Он скончался от перитонита.

Али добавили ещё три месяца ПКТ и чуть не добавили срок. Один Кот отделался лёгким испугом. Единственное, что ему досталось от начальства – это выбитый зуб, а пузо даже не стали зашивать. Клацнули скобками, смазали йодом и вернули в ПКТ – досиживать. Он доволен, срока до звонка осталось совсем чуть-чуть. Зато в санчасти отдохнул и отожрался, пока лежал с пузом.