Дело прошлое, женюсь скоро.

Ванька Никанор сидел за столом «кандейки», уставившись на потолок. Потолок так себе, ничего особенного. Неструганные доски, прибитые гвоздями кое-как. Бригада «сколотчиков» – так называют тех, кто сколачивает поддоны – в полном составе заварила чайник чифиру. Перерыв – дело святое, без чифира никак нельзя. Ванька Никанор высыпал на стол карамельки, и зеки по очереди взяли к чифиру каждый по одной штуке. Настроение в биндяке витало весёлое. Народ косился на Ваньку Никонора и скалил зубы.

Наконец, чифир настоялся. Умелые руки разлили его в три кружки, и обжигающий напиток пошёл по кругу. А уж коль пошёл по кругу чифирок, то будь любезен, заводи разговор, желательно с приколом.

– Ну, ты, старый, даёшь! – сделав два глотка горячего терпкого напитка, сказал худющий молодой парень. – Неужто вот так и женишься? Да ты посмотри, кому ты нужен? Инвалид, ноги нет, вместо неё протез скрипучий. Да и лет, наверняка, под полтинник. Хорош гнать пургу.

Ванька Никанор покосился на работягу и ответил сразу, без раздумий.

– Да, ты, чё, Серый, гадом буду, жениться надумал недавно. За то и сижу.

Он взял в руки кружку с чифиром и, глотнув, заговорил.

– У нас в посёлке меня все знают. Ванька Никанор – известное лицо. Ей богу не вру, – торопливо перекрестившись, он передал кружку и, усевшись поудобнее возле раскалённой буржуйки, откинул ногу с костылём в сторону.

– А бабы любят меня, страсть. Не смотрите, что протез, и мне пятьдесят. Как пройдусь по злачным местам, как зацеплю кралю за бока, как начну ей на уши лапшу вешать, не поверите – выбрасывают белый флаг бабёнки и получают удовольствие. Сами понимаете – профессионализм не пропьёшь. Куда до меня молодым. Один понт у них, а у меня – детородный орган…Так-то! После первой ночи не знаю куда прятаться. На шею вешаются!

Слушатели рассмеялись в ответ на такое наглое заявление калеки, но не прервали его рассказ. Пусть брешет инвалид…интересно.

Ванька Никанор поёрзал на деревянной лавке и продолжил своё повествование:

– Привязалась ко мне одна девка-переросток. На лицо страшненькая, соседская дочка. Отца у неё нет, одна мать. Ну, вот.

Кружка чифира, пройдя по кругу, опять пришла к Ваньке Никанору. Он сглотнул, поморщился. В этот миг морщины на лице сжались, выдавая его действительный возраст.

– Ну, так вот, дело прошлое. Привязалась она ко мне – и всё тут. Говорит, хочу, чтобы ты со мною жил. Ребята на меня не смотрят, а я трахаться хочу больше, чем жить. Пожалел я её. Думаю, на лицо страшненькая, так это ничего. Свет можно выключить или, край, сзади заезжать. В общем, решил. Вечером попозже сговорились с ней. У меня в баньке. Банька маленькая, на краю пазьма стоит. Тихо вокруг. Почитай соседские огороды, с двух сторон засаженные картошкой, да овраг недалеко, а у меня яблони, груши…, а главное, до баньки мне долго ковылять не надо, и калитка там с улицы – можно незаметно пройти, не привлекая, так сказать, излишнего внимания. Соседи глазастые, языки у них острые – что бритва одноразовая, а зачем мне на старости лет сплетни? A-а? Ну, вот. Впрягся я в это дело. Дал ей согласие на свою любовь. Для свидания предложил свою баньку. Девка согласилась. Тихо пробралась на мой огород, зашла в баньку, протопила её (ночи холодные), и, прикинь! Как в лучших домах Парижа! Я кинул на пол старую дерюгу, под голову телогрейку – и вперёд…Родео, практически…

Слушатели заёрзали. Кому из зеков в колонии не хочется послушать о любовных приключениях? Жар от буржуйки постепенно нагрел "кандейку". Зеки разделись до маек и, покуривая, внимательно слушали Ваньку-протеза. Всем было интересно узнать конец истории, ведь за это ему влепили три года. Дело прошлое.

– Что дальше то? – подогнал рассказчика самый нетерпеливый.

– Дальше? Дальше, ребята, дело прошлое, оторвался я от души. Девка оказалась прикольная. Что только она со мною не делала. Какой протез! Про себя забыл… Опытная, однако! Так мы с ней прокувыркались до утра. Рассветать стало. В моей баньке порой не понять: ночь на улице или день. Стекло закопченное, оконце маленькое, тень от яблони густая. Порой моешься и теряешь чувство времени.

Так вот, дело прошлое… Кувыркаюсь с девкой на дерюге, а сам думаю: «То ли сваливать пора, то ли манеха задержаться». Больно чертовка хороша! Нюх потерял. Мать-то её всю ночь ждала дома. Ждала-ждала и не дождалась.

Мамаша у этой девахи, скажу вам, во какая! – Ванька Никанор развёл руки, словно показывая, какую щуку выловил в деревенском пруду.

Себе в помощь позвала она двух соседских мужиков и приступила к поискам своей дочери. Перво-наперво троица прошерстила соседние околицы и, естественно, нарвалась на нашу баньку. Бродят ищейки по огороду, а мы тут, под самым носом. На моё несчастье, молодая дурёха, распалясь, опрокинула горку тазов. Звону было от этой проказы, что от пожарной машины. Маманя моей малолетки услышала звон – и к баньке. Что тут началось! Ворвалась маманя в баньку, увидела нас в неглиже и как заорёт. Глотка у неё лужёная, я чуть не оглох. Девка в дверь, она ей затрещину как выпишет, та голая на улицу, мужики аж ахнули. Титястая девка с распущенными волосами рванула по огороду, что ведьма.

Я дерюгу на себя – срамоту прикрыть, а маманя орёт:

– Сожгу насильника! Отомщу за поруганную честь невинного создания!

«Какое, – думаю, – невинное создание? Такое со мной вытворяла, что не каждая баба сорокалетняя умеет. Испугался я. Инвалид ведь, ноги-то нет, а у этой дуры – две. То-то.

Выбежала маманя из бани, схватила дрын и подпёрла дверь.

«Всё! – думаю – пропал Ванька Никанор. Пришла твоя смертушка».

Пока протез руками нащупал, пока одевался, она уже за бензином побежала. Народ сбежался, не смотри что утро раннее, орут во все голоса. Я, как дикий, озираюсь, потом сила какая-то толкнула меня к окну. Окно, я уже говорил, маленькое, узкое. Бензином запахло. Я и дар речи потерял. Что-то мычу, даже крика нет. Все, думаю, Никанор, видать, твоя судьба – сгореть заживо. На одной ноге разбежался. Ка-а-ак прыгну головой в окно. Окошко вместе с рамой вылетело.

Рядом засмеялись: во даёт, протез!

– А что, страх, он знаешь, как силы прибавляет?! Да и банька старая, сгнило всё. Одним словом, дело прошлое, вылетаю я на улицу, подмышкой протез держу. Вскочил и скачу на одной ноге к оврагу, думаю, там хоть кубарем скатиться можно. На одной ноге прыгаю, у протеза ремни болтаются, а мамаша сзади. Видно, схватила на ходу полено возле баньки… да не одно…. Как запустит в меня, дура полоумная. Я – кувырок! Опять бегу, дрыгаюсь, второе полено летит, я опять кувырок. Назад и не смотрю, страшно.

И все же, хлопцы, одно полено достало меня. Прямо по башке. Дело прошлое, до сих пор гудит. Тут на мне отыгрались все, кому не лень. «Насильник», – орут, и давай меня пинать. Протез улетел. Я морду руками зажал и давай орать как на свадьбе: «Горько!»

Одним словом, сдали меня в ментовку. Мамаша, сучка, заставила девку написать заявление о том, что я её насиловал. Следователи посмеялись, но дело завели. Судья по-божески три года дал. Ходка у меня не первая. Я три года и на одной ноге простою. Только приехал в лагерь, мамаша припёрлась и говорит:

– Девка достала меня совсем. Я её матерю, а она меня. Да ещё, поганая, такими обидными словами! Где только научилась? Всю кровь мою выпила. Люблю, говорит, бедного Ваньку Никанора, пусть уж лучше женится на мне, не то повешусь от такой жизни. И вдруг завыла, словно на похоронах: "Родила, говорит, ты меня некрасивую… никто замуж не возьмёт… он хотя и калека, а мужик что надо".

Расслабился я, братцы, слеза в глазах встала, мороз по коже, прыщики по всему телу так и бегают. А она вдруг замерла и голосом Левитана говорит: «Если женишься, скощуха будет, я в суде спрашивала, обещали помочь молодожёнам соединить свою судьбу, пару лет скинут, уйдёшь через три месяца вчистую. Только свадьбу сыграем здесь, в зоне. Я узнавала, делов пять минут».

Вот, думаю, зараза старая. Хитрая у меня будет тёща. Выпускать сразу не хотят. Хотят, чтобы сначала женился.

Я думал, думал… дело прошлое, а потом сам себе говорю: а что? Дело стоящее, девка молодая, работать будет, хоть и некрасивая. Да и то: чужие мужики меньше за задницу хватать будут. Вот и решил: будь что будет. Сегодня обещала девка прийти на свидание. Хозяин обещал мамаше для переговоров о свадьбе выделить нам комнату. Если всё путём, то распишет, дело прошлое.

Слушатели задвигались.

– О-о, Никанор. Это ты теперь жених.

– Молодец, правильно, – перебивая друг друга, начали советовать зеки. – Передачи будет возить. Трахаться регулярно раз в два месяца не помешает. Тем более курёха, чай. Женись. Мы с тобой.

– Ладно, ладно, – Никанор встал со скамейки. – Губёшки раскатали. Водка для башки, для запивки квас, только, зеки злые, это не про вас. Сам знаю, что делать.

На том и разошлись. Чифир кончился, пора работать. Сколотчики пошли на свои места. Заготовки для поддонов высились возле каждого рабочего места белыми пахнущими горками. Застучали молотки.

– Костыль! – заорал в проёме цеха завхоз отряда. – Ванька, ты где?

– Здесь я! – так же громко крикнул Ванька Никанор, бросая молоток.

– A-а, вот теперь вижу. Иди в комнату для свиданок. Тебя ДПНСИ вызывает. Вроде свиданка для тебя. Говорит, девка какая-то пришла. Дочь, что ли?

– Ага, дочь, придурок стриженый. Какая дочь? Невеста!

– Давай, Ваня, давай, Костыль, дерзай, мы с тобой! – крикнули с другого конца цеха.

– Смотри, не отстёгивай протез, а то вдруг не убежишь! – подкололи где-то сзади его.

– Смейтесь, смейтесь, зеки злые и противные, а я иду, хоть палку да вставлю, а вам дулю с маслом.

Ванька Никанор снял рукавицы и, бодро кандыбая под смех и приколы своих коллег, пошёл из цеха.

До комнаты свидания, что находится в корпусе штаба колонии, было недалеко, метров триста по промзоне, затем КПП, небольшой шмон, так… похлопают по карманам, делов-то.

Ванька Никанор довольный шёл в штаб. Худо ли, бедно ли, а удовольствие было гарантировано. А уж жениться не жениться, он об этом не думал. Как судьба. Какая разница? Хотя разница тоже существенная. Зона голодная. Общак почти пуст. С воли греют, но не всех и не всегда. С курёхой совсем беда. На работе тоже много не заработаешь. Рублей двадцать, если начальник цеха наряд закроет, это счастье, а это три пачки "Примы". Зеки ходят на работу только от того, чтобы на шконарях не валяться, от безделья не мучиться, да из-за УДО. Условно-досрочное освобождение возможно или за деньги, или за то, что не перечишь начальству. Да и то не всегда. Начальник их отряда, по кличке Жаба, капитан с огромными губищами, за УДО просит всё подряд. Хоть мешок картошки. Напьётся, скотина, и ходит, побирается по зекам. Фуражка на боку, штаны мотнёй висят, рожа, как у алкаша. Выгнать бы такого начальника отряда в шею за забор, да Ванька Никанор понимал начальство: хорошего мента взять негде. Работать в зоне за гроши – дураков на воле нет. Зона находится вдалеке от города, в лесу. В посёлке одни алкаши или бывшие зеки.

Хрен с ней, со свадьбой. Тут отскочить можно по-чистому. На воле веселее. Хотя, если честно, то Ванька Никанор никуда не торопился. Ни с воли, на на волю. А что? Зона не в тягость. Кормят нормально, одежонку покупать не надо, с курёхой трудно, но пачка «Примы» в день гарантирована.

Одно угнетало Ваньку Никанора: отсутствие выпивки. На воле хорошо. Пошёл в супермаркет, взял себе пивка или водочки, налил стакан – и жизнь мгновенно приобретает смысл.

С другой стороны, от пьянки можно и отдохнуть. А где отдохнёшь, если тяга к спиртному пересиливает силу и волю? В тюрьме! Санчасть, если что, рядом. Подлечат.

Ну, ещё организм от вечной пьянки отойдёт. Есть, конечно, и здесь что пить. Бидон под брагу не пустует. Если зеки потерпят, то и самогон получится, а если невтерпёж, то брагу можно. Дело привычное.

Свиданка опять же… Эх, девка не очень на морду, а тело у неё то, что надо, и сиськи хороши. Везёт же дуракам на старости лет. Передачки возить будет. Отожрусь хоть по-человечески. Дело прошлое.

Так, размышляя обо всём житейском, Ванька Никанор докандыбал наконец до комнаты свиданий. Поднявшись на крыльцо, он краем глаза увидел открытые двери бара.

– Эх, пивка безалкогольного хлебну, – мечтательно подумал он и сглотнул слюну.

– Никаноров, – крикнула ему свиданщица, прапорщик в женском обличии, добрейшей души человек, Маргарита Станиславовна.

– Оеньки, Маргарита Станиславовна, – отозвался Ванька Никанор.

– Не подлизывайся, Никаноров. Я тебе не оеньки и в бар за пивом не пойду. Видишь, у меня люди сидят. Они плановые, а ты без всякого плана.

Действительно, отведя взгляд от приятного лица Маргариты Станиславовны, Ванька Никанор увидел набитую людьми комнату. Огромный узкий стол разделял зеков от родственников. От беспорядочного разговора близких в комнате стоял гул.

– Видишь, народу сколько? – устало бросила прапорщик. – Не егози глазами, Никаноров, не поможет. Канды-бай в шестую комнату, тебя ждут…

Она хитро улыбнулась и добавила вполголоса, так, чтобы услышал только Ванька:

– Женишок, растудыт твою налево! Времени тебе один час. Сам знаешь, короткое свидание в комнатах запрещено, но у тебя особые обстоятельства. Топай, пока начальник колонии не передумал.

– А с пивком как? – заискивающе проговорил Ванька Никанор и в спине согнулся так, чтобы свиданщице было удобно посмотреть в его лицо, не поворачивая головы.

– Перебьешься, Никаноров. Пиво потом. Если у тебя деньги будут.

– Будут, будут, – торопливо заверил он, и, хромая, пошёл по коридору в комнату для свиданий.

Шестая комната была самой последней, возле кухни. Никанор весело застучал протезом по деревянному полу.

– Пивка попьём, а день, дело прошлое, сегодня замечательный, – радуясь будущему удовольствию, почти вслух сказал он.

Деревянная дверь, растресканная, словно в бане, открылась легко, без скрипа. Ванька Никанор глянул в комнату и сразу заволновался. Было от чего…

– Светка, здорово, – Никанор закрыл за собой дверь и обошёл сидящую на табурете девушку. Выглядела она неплохо. «Лицо, конечно, не очень, – опять подумал Никанор, – но тело!»

Девушка пришла на свидание в тонкой прозрачной белой кофточке и короткой чёрной юбке. Высокая грудь так и выпирала, а толстая задница и такие же ноги почти оголились. Юбчонка сидела высоко и почти ничего не закрывала. На столе была разложена разная снедь к чаю. Из приоткрытой крышки чайника шёл пар. Видно, чайник только что вскипел.

– Ну, как ты, Светик? – ласково сказал Никанор и сел рядом на кровать. Места больше все равно не было. Большая двуспальная кровать, кухонный столик, две табуретки, покрашенные в синий цвет с вырезом под руку посередине, шкаф подвесной для посуды да вешалка. Вот и вся обстановка.

Светик засмущалась и принялась наливать в казённый заварочный чайник кипяток.

– Всё нормально.

Никанор решил не спешить с разговорами. Девка смущалась, да и он сам себя чувствовал не в своей тарелке. В его возрасте жениться, пожалуй, было поздновато. Но запах пирожков, гора конфет шоколадных, батон колбасы с жирными белыми пятнышками внутри отбили у него всякую охоту отказываться от женитьбы.

«На свиданку будет ездить, жрать привезёт, бог с ним, с лицом, а там видно будет».

Но разговор первым начал не он. После того, как жених увидел накрытый в его честь стол, а на столе колбасу и шоколадные конфеты, всё в голове перепуталось. В животе протяжно заурчало и, пока Ванька Никанор собирался выдавать красивые слова, Светка разлила чай и заговорила грустным ГОЛОСОМ:

– Мама ругала сильно. Говорит, позор, какой. Надо, мол, тебе дочка, замуж выходить. Пусть хоть штамп в паспорте стоит и то ладно. Я твой паспорт смотрела, тебе всего сорок шесть. Вон Олег Табаков на восемнадцатилетней женился – и ничего. Даже родила ему, а у тебя просто лицо пропитое. Не такой ты уж и старый.

– Это верно, – заметил Никанор. – Ну, какой я старик. Я ещё о-го-го. Много чего могу.

– Вот и я тоже. Жениться если надумаешь, мама письмо напишет, в суд пойдёт, адвокат сказал, что всё ещё можно поменять.

– Ну, и хорошо. Я согласен. Только ты же молодая. Я в зоне, ты на воле. Парней кругом много. Терпеть-то сможешь?

– Смогу. – Светлана опустила голову.

– И, что же это, дело прошлое, у тебя никого нет?

– Нет никого.

– Вот и молодец, – голос Ваньки Никанора совсем стих. – А то ведь ты скажи. Особенного ничего нет. Девка ты молодая, видная, если кто и есть, то не беда.

– Нет никого, – Светлана тоже понизила голос до шёпота.

– Да, ладно, Светка! Скажи, ничего тебе за это не будет. Правда должна быть. Я тебе сразу прощу.

– Нет, не было никого. Вот после бани и не было никого. Только с тобой. Ты не бойся, Никанор, я тебя ждать буду.

– Молодец, Светаха, это по-нашему. Доверие у меня к тебе огромное. А если правду скажешь, то тогда между нами образуется как бы мостик доверия, что ли. До свадьбы всё в прошлом, только сейчас я могу требовать от тебя верности, а до этих пор ты сама вольна, дело прошлое. Окольцую птичку, станешь моей женой, будешь жить со мною. Мужчине решать, что хорошо, а что "так пойдёт", а до тех пор, пока кольца на руке нет, ты, Светка, птица вольная. Ну, говори, не может быть, что ты ни одного раза, ни с кем после не спала. Девка – кровь с молоком. Не верю! Дело прошлое. Ты скажи, не бойся. Здесь нет ничего особенного. Начнём с чистого листа.

– Ну-у, один разок, – еле слышно ответила Светлана и опустила голову почти на грудь.

– Да-а, и всё? Ну, ладно, уж колись… Я прощаю… один раз – не педераст, второй раз не больно, дело прошлое.

– Ну, ещё два разика.

– Ух, ты! И с кем?

– Да, кто попросит. Хочется же…, я и спать не могу, и есть не могу, просто горит между ног. Вот и сейчас вся истекаю.

– А ещё было?

– Да, было. Больно нравится мне это дело, Никанор.

– Шалава! – заорал Ванька Никанор. – Шалава, блядво, с кем хотел свою жизнь свести! Нравится мне, – передразнил он её. – Нравится ей, дело прошлое! A-а! Как вы думаете? Это что такое?

– Да, ты же, Никанор, сам сказал, что скажи честно, начнём с чистого листа, я и сказала.

– Дура! – Никанор вскочил. – Шалава!

– Да как же? А свадьба? – Светка тоже вскочила и из её глаз сразу же ручьём потекли слёзы.

– Я те дам свадьбу! – он с размаха въехал ей в челюсть. Светлана подлетела и рухнула на двуспальную кровать.

– Я те дам свадьбу, дело прошлое, шалава. Чтобы духу твоего не было здесь больше, потаскуха! Как-нибудь обойдусь.

«Эх, пиво пропало», – мелькнуло у него в голове.

Через полчаса Ванька Никанор яростно вколачивал гвозди в бруски для поддонов. Когда он верб б нулся из комнаты для свиданий, никто из зеков не посмел его спросить: что и как. Бригада всё поняла без лишних слов. Облом. Сорвалась свадьба. Однако расспрашивать Ваньку Никанора никто не стал. Чего спрашивать? По лицу видать, а захочет рассказать, что случилось, расскажет сам. У зеков так принято. До свободы времени вагон и полная тележка. Успеется…, дело прошлое.