Сколько высказано разных мыслей о превратностях судьбы, но когда это говорится о ком-то другом, не о тебе, всё происходящее воспринимается с улыбкой и облегчением, с осознанием того, что уж с тобой точно такого не случится.
А вот, поди ж ты! Зашёл в стекляшку, в магазин круглосуточный, чуть-чуть поддатый (выпили с ребятами из конструкторского бюро в честь завершения проекта). Совсем немного поскандалил с яркой и наглой продавщицей из-за пива просроченного, а тут налёт. Пятеро отморозков в масках, вооруженных пистолетами, забежали в магазин, в одно мгновение перепрыгнули через прилавок, затолкали в туалет насмерть перепуганную продавщицу и принялись за своё чёрное дело. Смели всё, что было на полках и прилавке, в мешки, сунули мне коробку баночного пива в руки, громко, в голос, рассмеялись (видимо, от моего растерянного вида) и исчезли, испарились в одну секунду, словно и не было их вовсе. С коробкой пива в руках меня и взяли. Так и стоял столбом, как дурак, пока не приехал милицейский патруль…. Почему как? Дурак, он и есть дурак. Кому теперь объяснять, что я не грабитель, что имею высшее образование, работаю двадцать лет в КБ конструктором на номерном заводе. Двое детей взрослых, жена, внуку шесть месяцев. Некому. В суде и слушать не стали. Что следователь попросил – два месяца тюрьмы на время следствия, то судья и сделала. Пожилая, уставшая женщина в очках и кудряшках, словно пудель, посмотрела на меня, как на последнюю сволочь, и даже с каким-то удовольствием впаяла мне арест в виде содержания под стражей.
Удивительный мы народ – русские. С таким удовольствием уничтожаем друг друга, будто нас немерянные миллионы.
Фургон для перевозки арестованных подкинуло на очередной кочке. Иван больно ударился своей лысой головой о железный потолок фургона.
– Надо же, сам конструктор, но никогда не думал, что можно сконструировать такое сооружение как автозек. Маленький, узкий железный стакан со скамейкой и круглым отверстием в двери тесен даже для меня. Хотя вес бараний, чуть больше сорока килограмм.
Машину опять тряхнуло. Вот чёрт, будто дрова везет. Духота сдавила горло и грудь.
– Воздуху бы, воздуху! – Иван отчаянно рванул на груди ворот рубахи, но это не помогло. Полуденное солнце раскалило фургон до температуры, при которой в Сахаре жарят яичницу.
– Как мои, интересно? Вот попал… на старости лет. Всю жизнь тюрьма была для меня до того абстрактной темой, что теперь страшно подумать, что меня ждет впереди. Житейский опыт ограничивается только просмотром фильмов о тюрьме. А так, что вымысел, что правда, понять невозможно. Фильм на то он и фильм, чтобы показывать страшное или смешное.
Наручники больно сжали запястья, конвоир надел их на руки довольно слабо, как бы жалея меня, но проклятое любопытство! Начал нажимать на «браслеты» по кругу, рассматривать, а они всё туже и туже сжимаются. Давить не надо было. А теперь сиди дурак дураком. Кто же знал, что они не зафиксированы, и если давишь на них, то за счёт зубчиков кольца уменьшаются в диаметре?
Духотища. Как там мои, на воле? Надо же, уже и мыслить стал, как зек. Слово-то какое пришло на ум – воля. Наверное, так заправские зеки говорят. Хотя о чём это я? Вся история моей жизни в Союзе – это ощущение того, что не хватает воли…. Теперь-то её достаточно. Но поздно. Переделывай не переделывай, моё поколение не переделать. Не смогли мы вписаться в рынок. Как ни старались, а не смогли. И ведь не скажешь, что глупые люди. Нет. Образование получили хорошее, мозги на месте. Тогда что? Почему не смогли перестроиться, подстроиться под изменившуюся реальность? Может быть, всему виной советское воспитание? Крушение надуманных идеалов эпохи построения коммунистического общества? Что же я себе лгу?! Никто не верил, делали вид…, но всё равно перевернулась Россия, и наше поколение скатилось в яму… Из моих сверстников почти никого в живых-то не осталось. Последний раз на юбилее школы из тридцати бывших выпускников пришли только трое. Стали вспоминать, кто о ком что знает и были поражены. Кто спился, кто умер от болезней, двое сами ушли из жизни, а отличница Валя, в которую я был тайно влюблён в десятом, опустилась до бродяжки.
Вот она – реальность жизни. Высшее образование не спасает от жизненных трагедий. Ни от чего оно не спасает. И вообще, разве в этом дело? Можно иметь хоть двадцать образований. А попал в фургон – и кончилась жизнь, будто и не было.
Никогда не задумывался о законе. Закон законен ли? Или как всегда в России? Пролистал УПК – вроде всё правильно написано, а кто же закон исполнять-то будет? Все делают, как выгодно себе. Под себя примеряют. Силовые структуры приватизировали закон, трактуют его статьи, как им выгодно. А чего я хотел? Думал отгородиться от жизни лозунгом «Моя хата с краю, ничего не знаю!»? Завод, работа, квартира и никакой критики или инакомыслия. Вот и нарвался. Попал в чужую среду, которую не знаю, не знаком с её особыми законами и оттого страдаю. А у них всё просто. Рутина. Мне скучно у пульмана, а судье – в зале заседаний. Она торопится на дачу помидоры полить и ей некогда разбираться со мною. Да и чего разбираться: следователь привёл, значит, привёл преступника, задержали на месте совершения преступления. Чего ещё надо? Следователю тоже всё равно, ему на меня наплевать, для него я преступник. Никакие доводы не помогают. Надо же, главным аргументом для судьи стало голословное утверждение следователя, что я могу скрыться от следствия, могу повлиять на свидетелей и иным способом буду препятствовать следственным действиям. Как? Зачем? Почему я повлияю на ход следствия? Какой ход, на кого повлияю? И ещё чище – сбегу! От кого? От долгов по квартире, от жены-учительницы, которая на работе пропадает до темноты, а зарплату ей не выплачивают полгода? От детей, которые не могут учиться в институте не потому, что дураки, а оттого, что их папа с мамой не могут оплатить курс обучения. Вот она, жизнь. То, что я получил бесплатно в СССР, теперь надо оплачивать. Бред какой-то. Да просто следователю удобнее держать меня под арестом. На воле (опять это слово!) за мной смотреть надо, а вдруг сбегу или корешам сообщу информацию (боже, уже блатные слова появились в лексиконе, а ещё инженер-конструктор!).
А здесь всё рядом. Милиция, СИЗО, прокуратура, суд. Снял с себя ответственность – и шагай спокойно к жене и детям, а то, что человеку страшно садиться в тюрьму, что это не его, что он боится и такого стресса может не выдержать, у него язва и больное сердце – на это всё наплевать, не своё…., а сам?
Когда ты задумывался о законе? Какой задумываться? Намекать было страшно. Закон это власть. Сомневаешься в законе, значит, сомневаешься во власти! Да за такие размышления можно было и в психушку угреться. Страх сидит в крови, впитался с молоком матери. Власть – это святое, не думай о ней, она думает за тебя. Как всё же запугали интеллигенцию. Совесть народа! A-а? Смешно? Самому смешно. Так запугали… Чего уж про закон говорить. Ещё сотню лет буду вздрагивать от звука милицейской сирены и бояться человека в серой форме. По моему твёрдому убеждению, там работают одни негодяи, и этому есть объяснение. Она, наша славная милиция, работает на дне. С человеческими отходами. Постойте! А я тогда кто? Тоже отход. Нет, я хороший, я случайно… просто стоял в магазине. Вот чёрт! Как всё запуталось. Силовые структуры вместо того, чтобы исправлять преступников, сами им уподобляются. Везде, куда ни ткнись, пишут про оборотней в погонах, мантиях и мундирах. Ой, чего это я? Сам в дерьме, а туда же. И всё же берут они у преступного мира самое мерзкое.
Как там мои? Думать больно. Шок! Беда, горе, с ума можно сойти.
Фургон затормозил. Захлопали двери. Духота сжала горло и грудь. Быстрей бы на волю. Руки автоматически погладили горло и грудь.
– Воздуху, воздуху… Чёрт, как неприятно и сделать ничего не можешь. Это как стихия, волна. Идёт – и остановить её невозможно. Можно биться головой о стену, кричать, умирать, но поделать ничего нельзя.
Потянуло дымом.
– Боже, они ещё и курят! С ума сойдешь. В такой духоте?
В соседних боксиках заговорили вполголоса арестанты. Иван не стал прислушиваться. К чему? Зачем? Ему это не надо. Он случайно. Его скоро отпустят. Разберутся и отпустят. Не может быть, чтобы я оказался преступником! За что? За то, что я выпивший стоял в магазине во время налёта? Разве это возможно?
Как там мои? Наверное, все собрались. Устроили мозговой штурм. А чего штурмовать? Это же другая жизнь, другое измерение, другие векторы. Угораздило же меня. Боже мой! Отчего я такой невезучий? За что ты меня, Господи? Вспомнил о Боге. A-а, когда жил хорошо, не вспоминал. Теперь вспомнил. Ну, и что? Потому и вспомнил, что тяжело. Никто не учил по-другому. Разве это можно было представить – верить в Бога в годы развитого социализма? Крах всей карьеры; институт, диплом, работа, перспектива, – всё коту под хвост. Ради чего? Ради непонятного Бога? То ли он есть, то ли нет, а жизнь – вот она, рядом. Ты живёшь, ходишь, думаешь, дышишь. Хочется хорошо жить и хорошо думать, без напряжения. Зачем же сопротивляться власти? Власть сказала: «Бога нет». Значит, его нет. А если он есть, то нас простит Он. Мы люди маленькие. Для нас в самый раз строки из Библии – "плодитесь и размножайтесь…. плодитесь и размножайтесь». Что ещё надо Богу от меня? А верю я или нет? Не всё ли равно? Главное, живи по совести, твори добрые дела. Теперь вот попал в неприятную историю. Думаю, разберутся. И здесь Бог ни при чём. Что? Бог сделает судью честной и внимательной? Разбудит в её душе сострадание? Вряд ли.
Если было бы так просто, тогда в милиции не работал бы ни один человек. Все они жульё и ворьё. И прокуроры бы варились в геенне огненной, и судьи. Честного человека там сожрут в одно мгновение. Уж я-то их знаю. Есть пара знакомых. Жуть. Разве я мог предположить, что однажды сам окажусь в тюрьме? Я, самый скромный и честный инженер на всём заводе? Карандаша не утащил домой, не то что ЭТО. Да, ладно, не обманывай себя. Возможностей нет украсть, а так бы крал, как все вокруг. В России живём, а не в прилизанной Европе. Чуть попал на доходное место, так сразу себе в карман. Даже пословицу для оправдания своего воровства придумали: быть у корыта, да не напиться! Надо же, вот уж народ! Так что, будь у тебя, Иван, возможность – жил бы и воровал что есть мочи. Купил бы себе дом огромный, с бассейном, садом и кучей комнат, как в кино.
А если на работе в твоём подчинении и в твоей зоне ответственности одни карандаши, то воровать их смысла нет. Не для чего. Воруют там, где есть что нести, а несут то, что есть под рукой. И этим гордятся. Такая нация никогда не будет жить богато. Те, у кого есть, что украсть, воруют и транжирят, те, у кого нечего красть, живут в нищете и скрипят зубами. Стоит им поменяться местами, как всё пойдёт по кругу вновь, с ускорением и ещё большим размахом.
– Ну, и духота. Может, стукнуть в стенку, пусть откроют дверь. Ведь фургон заперт. Бежать некуда.
Как там мои? В этом году юбилей, пятьдесят лет. Боже мой, как я мог попасть в такую задницу? Что теперь будет?
Дверь фургона со скрипом открылась.
– Наконец-то, может, откроют проклятый пенал!
Весёлые и невидимые конвоиры громко заговорили между собой. Наверное, уже тюрьма, очень весело говорят. От давящей духоты он не смог сосредоточиться. Липкий пот медленно, капля за каплей стекал с его спины, груди вниз к пояснице. Вытирать его было бессмысленно.
Машина дёрнулась, завелась и медленно поехала. Через пять минут дверь его железного пенала с лязгом отворилась. Иван вынырнул из боксика и почти бегом подошёл, полусогнувшись, к двери, выпрыгнул на асфальт и едва не подвернул себе ногу. Хорошо, конвоиры поймали за руки и молча, улыбаясь, поставили Ивана на ноги.
Никогда он так не радовался белому свету. Грудь заполнил лёгкий ветерок, свежий и прохладный. Это счастье – Иван впервые за эти дни улыбнулся, неумело в наручниках снял запотевшие очки, протёр их влажной рубашкой и увидел мир вокруг себя…
Паук шёл по продолу тюрьмы спокойно и размеренно. Спешить было некуда. Конвоир шёл рядом с ним, так же медленно и спокойно. Обоим некуда было спешить. Конвоиру до окончания смены всю ночь зэков по коридору водить, а Пауку целый срок впереди корячиться, а значит, время нахождения в тюрьме теряет смысл. К Пауку у мусоров не было претензий. Как-никак четвёртая ходка. Погоняло «Паук» приклеилось к нему ещё в детстве. Родился он в бедной рабочей семье на окраине города. Мальчишка рос худым и длинным. То ли за темноту кожи и худые руки и ноги его так прозвали сверстники, то ли за то, что он этими худыми руками и ногами одинаково хорошо дрался и лазил по заборам и деревьям. Паук так Паук.
Он привык к своей кличке и мысленно даже гордился ею. Детская кличка фактически определила его будущую жизнь. Его умение владеть своим телом очень пригодилось его старшим товарищам при квартирных кражах. После нескольких удачных дел Паук стал важным звеном в воровской шайке. Ловко карабкаясь по стенам, балконам и водосточным трубам, он залезал в любую форточку, на любом этаже. Поднаторев на кражах со взрослыми, Паук быстро понял свою значимость и принялся подрабатывать на второй работе. Он тайком от взрослых создал банду из своих ровесников, и отморозки принялись «бомбить хаты по-чёрному».
Полтора года милиция не знала, как поймать неуловимых домушников. Выделывая всякие фокусы, Паук "брал" квартиры на таких этажах, что менты только головы чесали. Так было проще для Паука. Кто станет закрывать балкон или окно на шестнадцатом или одиннадцатом этаже? Бери любую квартиру, везде всё открыто.
Дерзкая молодёжь так надоела руководству города и милиции, что для поимки банды была создана совместно с прокуратурой следственная бригада. Оперативники взялись за банду малолеток всерьёз, по-взрослому, и вскоре Паука взяли с поличным.
Прокол у Паука произошёл в квартире на двенадцатом этаже. Случай правит миром. Глухой осенней ночью, когда он ловко забрался по водосточной трубе на балкон приглянувшейся квартиры с открытой форточкой, в соседнем доме напротив у старушки-пенсионерки случился приступ. Родственники вызвали «скорую помощь», а сынок вышел на балкон поджидать приезд врачей и случайно бросил взгляд на противоположный дом…
Так бывает.
Паук по делу о квартирных кражах пошёл один. Никого из подельников не сдал, всё взял на себя. И правильно сделал. Группа лиц по предварительному сговору всегда получит больший срок, чем малолетка-одиночка.
Срок Пауку дали небольшой, а отбывать наказание определили в колонию для малолетних преступников, чему он обрадовался необыкновенно. Ещё бы! В колонии для таких, как он, отморозков, были созданы все условия для жизни. Паука одели, обули и накормили досыта, а главное – заставили учиться. Два года Паук измывался над учителями и учебниками, но два класса – седьмой и восьмой – всё же окончил. На большее терпения не хватило, да и неинтересно сидеть за партой, напрягать мозги. Когда за окном "движуха", пацаны "мурчат" на полную катушку. В малолетке Паук приобрел опыт, связи, новых друзей, а, значит, новых подельников. Разрабатывая планы, он сколотил уже в колонии группу ребят, готовых на всё. Первый день свободы он отпраздновал в чужой квартире, лихорадочно выгребая из ящиков хозяйские вещи.
Второй срок был привычным и воспринимался как должное. Это его жизнь. Он ворует, его сажают. Не повезло – значит, поехал по этапу, зону топтать. Повезло, забил карманы хрустящей валютой – и гуляй себе, молодой бродяга. За квартирные кражи больших сроков не дают. Паук воспринимал срок как необходимый отдых. Организм изнашивался от ночных пьянок, драк, воровских сходок. А где ещё отдыхать, если не в лагере? Лежи себе и лежи. Это раньше работали все. Выход на работы сто процентов. Сейчас даже для тех, кто хотел бы работать, нет работы, а уж братве это совсем в кайф. С другой стороны, если зона рабочая, и мужики получают деньги, и блатным живётся раздольно и сыто. С воли греют, в лагере братва живёт себе не тужит.
Но всякому удовольствию приходит конец. Сидеть в лагере с некоторых пор Пауку стало неинтересно. Когда в очередной раз его «приняли» мусора и в очередной раз с поличным, он понял: пора завязывать. Со свободой Паук распрощался с большим сожалением. Всему виной крутые изменения в стране. Новая Россия и новая власть выплеснули на улицы и площади небывалую волну свободы. Деньги вдруг стали иметь такую силу и власть, что воровской мир растерялся от такого подарка. Для Паука наступили счастливые дни. Деньги валялись просто на полу – успевай подбирать. В хрущёвках, за фанерными дверями стали жить новые русские, одуревшие от денег, которые сыпались на них, как манна небесная.
Паук по-прежнему специализировался на высотных домах в богатых районах города. Его доходы росли в геометрической прогрессии. Жизнь превратилась в сплошной праздник: девочки, казино, бары, рестораны, крутые тачки. В карманах – плотный пресс из долларовых купюр…
Уходить от такой жизни…в вонючую камеру с баландой через день не очень хотелось.
Желание сидеть за колючей проволокой испарилось окончательно. За всю свою долгую воровскую жизнь Паук впервые пожалел о том, что его взяли мусора. Нет, он не постарел, не решил завязать с воровством. Просто он уходил от сладкой жизни в пресное скучное существование.
Паук шёл по коридору и чувствовал, что конвоир его понимает. Они оба профессионалы. Один охраняет камеры с зеками, другой в камере сидит. Несмотря на то, что конвоир и зек находятся по разные стороны железной двери, у них нет друг к другу претензий. Если бы не воровали и не сидели, то и охранники в тюрьме были бы не нужны. А так… ничего личного. Каждый занимает свою нишу. Взаимное уважение сквозило в каждом жесте. Двое шли по тюремному коридору, прекрасно понимая друг друга. А как иначе? Конвоир дежурит в тюрьме сутками и два раза в неделю выходит из неё на волю, а заключённый сидит годами и освобождается лишь для того, чтобы передохнуть перед новой посадкой.
– Которая ходка, парень? – спросил конвоир.
– Четвёртая, – ответил Паук.
– Долго гулял на воле?
– Да нет. Не очень. Года полтора.
– Так что ты молодец. У нас сейчас модно в тюрьму заезжать через два-три месяца.
– На манеже одни и те же.
– Вот-вот. Одни знакомые морды. Я вот и тебя где-то видел.
– Не мудрено, командир. На централе на всех этажах сидел.
– Надолго угрелся?
– Как получится. Но лучше побыстрее назад. Не время сидеть, командир. Времена изменились.
– Это точно. Времена изменились, а за ними и люди.
Они дошли до «тормозов» (по тюремному – дверь в камере). Конвоир протянул продольному карточку на Паука, тот расписался в ней и кивнул на «робот»:
– Заходи, парень.
Паук выпрямил спину, потянулся и тихо сказал:
– Ну, вот я и дома.
Охранники улыбнулись на реплику заключённого, дверь камеры со скрежетом открылась.
Паук вздохнул, перекинул из руки в руку тощий баул. Он любил заезжать налегке. Нужное для жизни в неволе он добудет здесь. Главное, попасть на шконку или нары. А так всё образуется. Открывшись наполовину, дверь вытолкнула в коридор тюрьмы такой знакомый отвратительный запах табачного дыма, пота, влаги, горелой тряпки и ещё черт знает чего. Необъяснимый тюремный запах, который ни с каким другим не перепутать.
В полумраке возле порога он увидел полуголые тела. «Переполненная», – подумал Паук и сделал шаг вперёд. Дверь сзади громко захлопнулась. В глаза въелся белый дым. Камера действительно была переполнена. Вокруг стояли, сидели, лежали люди. На ста квадратных метрах разместилось не менее ста человек. Лампочки, закопчённые и грязные, осветили небольшое свободное пространство возле двери. Духота захлестнула Паука. Он сразу вспотел. Рубаха быстро намокла и отяжелела на теле.
«Всё по-прежнему, ничего не изменилось с последней отсидки», – подумал Паук.
– Есть братва? – громко крикнул он.
– Есть, давай сюда, братуха, – выкрикнул кто-то из дальнего угла камеры возле окна.
Окно – это громко сказано. Зарешеченный проём в стене со стороны улицы был не только с решёткой, но и с жалюзи из металлических полос, миллиметров пять толщиной, и с кобурой – металлической коробкой для полной изоляции заключённых от свободного мира. "Охраняют, будто мы звери", – зло подумал Паук и пошёл.
Рубашка неприятно липла к телу, однако Паук, продираясь сквозь людскую массу, повеселел. Главное, в камере есть братва. При таком скоплении народа важно иметь поддержку разумных людей, опытных и проверенных тюремной жизнью. Неписаные законы блатного мира обязывали помогать друг другу.
Паук считал себя крадуном и полностью поддерживал "воровской ход" и "воровские традиции". Неписаный тюремный закон. В России без воровских понятий нельзя. Он считал их правильными и старался не только сам соответствовать данному статусу "бродяги", но и другим не давал воли трактовать воровские понятия по своему усмотрению и желанию. Власть хочет физически и морально уничтожить человека, который попал за решётку. Сломать его, низвести до уровня скота. Всех без разбору, под одну гребёнку. Бывает, человек случайно оступился, всё понял и осознал ещё до вынесения приговора, но государственная машина не терпит эмоций. Ей давай вал, показатели борьбы с преступностью. Она, как асфальтовый каток, любого укатает под землю. Если этой машине не противостоять, организованно и мощно, остаться человеком за колючей проволокой, а иногда даже выжить – очень сложно. Государство в лице надзирателей и оперов во главе с хозяином и его помощниками наворачивают в тюрьме и зоне свои законы, отличающиеся от общепринятых, общечеловеческих. Мусорам не выгодно иметь за решёткой человека, имеющего своё достоинство, им нужны рабы, твари бессловесные, и свой принцип: «Прав тот, кто сильнее». Для тюрьмы это беда. Сильный физически сожрёт слабого. Молодой и здоровый отнимет кусок хлеба у старого и больного. За решёткой находится не самая лучшая часть человечества, часто лишённая любых моральных принципов. Дай волю негодяю, он тюрьму превратит для своих же сокамерников в каторгу. Нет ничего страшнее заключённого, которому администрация даёт власть над своими коллегами по несчастью.
Беспредельщики навернут свои красные порядки и тогда – беда. Среди заключённых вспыхнет эпидемия мерзости и предательства. Краснопузые активисты нацепят на руки красные повязки и установят на зоне такие законы, от которых простому порядочному арестанту – смерть. Этого нельзя допускать. Для того и существуют воровские понятия. Надо поддерживать здравых людей и воровские законы. Они проверены жизнью и выстраданы сотнями смертей. Людскому жить и процветать!
Беспредельные рожи не будут уважать старость и тех, у кого слабое здоровье, при больших сроках. Мусора навернут свое, поганое – предательство и мерзость. Опустят людей до уровня скотины. Этого позволять нельзя. Порядок должен быть.
Минут десять Паук пробирался сквозь массу арестантов и наконец, мокрый от пота и невероятно уставший, увидел место, где ему предстояло прожить несколько месяцев. Возле окна, закрытого мелкой решёткой, Паук разглядел двухъярусные деревянные нары. Несмотря на загруженность камеры и тесноту вокруг этих нар было относительно свободно. Наверху спали зеки, а внизу Паука поджидали раздетые по пояс арестанты. Несколько человек бросили играть в карты и с интересом взглянули на новичка. Паук знал закон и порядок. Кинув тощий баул на пол возле нижних нар, он улыбнулся и, протянув руку для приветствия, коротко представился:
– Паук, четвертая ходка, 158 статья, часть третья.
Его опытный взгляд сразу выцепил главного здесь человека. К нему и были направлены слова и первое рукопожатие.
– Захар, – ответил тот.
– Ты за хатой смотришь?
– Я, давай, братуха, садись. Петро, сделай чифиру с приездом…
Паук расслабился. Всё правильно. Все вновь прибывшие в камеру, уважающие воровские законы и законы человеческого бытия, должны перво-наперво попить чифиру или купчика для знакомства.
Тень человека метнулась в стороне, там же в углу произошло шевеление. Пока Паук по очереди пожал всем руки и представился, на шконке в центре умелые руки уже соорудили стол.
– Слышал про тебя, Паук, – уважительно произнёс Захар, поглядывая на окружающих. – Ты на «двойке» сидел, я с братвой грел эту зону. Помнишь Смоленского?
– Как не помнить, конечно, помню. Он на положении был на лагере, а я за игрой смотрел.
– Точно, за игрой. Ну, брат, это классно, что ты к нам попал. Я-то не сегодня-завтра на этап пойду. Останешься за меня. Нас здесь хоть и немного, но всё в порядке. Держимся дружно. В хате полно военнопленных. Какого хрена здесь делают, понять не могу. Сажают всех подряд без разбора.
Духота давила на Паука с невероятной силой. Он устал и страшно хотел прилечь, отдохнуть, но для начала надо было пообщаться с корешами и всё узнать о централе.
Когда за столом установился порядок, Паук посмотрел на Захара и спросил его:
– Кто смотрящий за централом?
– Пока никого нет. На братве, – ответил Захар.
– А что с дорогой? Мусора не щемят?
За столом дружно рассмеялись.
– Да ты что, Паук? Дороги – это святое. К соседям «кобура» просверлена, а через окно славливаемся с третьим этажом. Так что, всё, как надо. Связь с волей есть, сигареты, чай загоняют по ночам через мусоров. Внизу сидят красные.
Работа на дороге только после отбоя. "Дорожники" – ребята проверенные. Перхоть к ней не подпускаем. Мусора по дороге не прессуют. О тебе маляву к вечеру отпишем, как наладим дорогу. Положенцу на волю отпишем про тебя, всё как надо, не гони.
– Ну, вот и хорошо. – Паук расслабился, взял горячую кружку чифира, чуть отглотнул его и передал по кругу.
– С приездом, Паук! – поздравила его братва.
После глотка чифира настроение у Паука поднялось. Усталость словно улетучилась.
Начались извечные вопросы. Где, что и как. В этом мире узок круг знакомых. Сменяя друг друга, они по очереди сидят по тюрьмам и лагерям, зная друг друга очно и заочно. Когда говорят, что за решёткой потерян кусок жизни, Паук всегда вздрагивает. Почему жизнь потеряна?
А, по-моему, она просто жизнь. Ничего здесь терять. Надо просто жить. Кто-то токарь, кто-то инженер, а я вор. Это мой образ жизни.
Мысли тихо двигались в голове. Паук начал философствовать.
Это просто моя жизнь. И поделать с этим ничего нельзя. Другого я не умею. Да и не хочу уметь. Как можно понять – завязал? С чем завязал? С едой, шмотками, пивом, воздухом? Если у меня нет образования, специальности? Если я кончил восемь классов, и самое моё любимое дело, в котором я преуспел, это открытые форточки на девятом этаже, то что? Умереть и не жить? Я честно делаю свое дело. Зарабатываю себе на пропитание, на свою жизнь, такую, какую я хочу видеть, какова она в моём понимании. Значит, это моё. Так и буду воровать. Кстати, очень популярное занятие в стране. Управляют-то нами не инженеры, а такие воришки, что ахнешь. Если бы люди знали, что творится наверху, наверное, давно бы порвали наших правителей, как тузик грелку. Хотя о чём я? Что, разве люди не знают? Знают! А если знают, то почему молчат? Боятся. А если боятся, то пусть терпят. С них не убудет. Мне с властью тоже делить нечего. Я ворую, они меня ловят. Поймают – их счастье, не поймают – моё.
Кто, сколько и где взял, мне не интересно. Интересно, кто в хате рядом, интересно, загрузят меня за хатой или самому не дёргаться, отказаться и спокойно лежать на боку. Жизнь идёт. В тюрьме, как в сейфе. Моя жизнь здесь в полной сохранности – как мясо в морозильнике. Я доволен. Всё устроится. Ну, дадут года два. На одной ноге простою. В лагере тоже неплохо. Сейчас наладим концы. С голоду не помру, братва рядом, законы знаем, мусоров купим. Эти суки деньги любят, и это неплохо. Так было всегда. Всегда найдётся человек среди этой заразы, который будет продавать всё, что можно, за хрусты да за сигареты. Родину продаст. Дураков среди ментов тоже нет. Воровать-то нечего, вот и ждут от зеков подачек. Мы им деньги, они нам – «запрет». С водочкой, «планом» и жратвой будем, как всегда.
Так зачем мне менять свой образ жизни? Нет, ни в чём я не раскаиваюсь. Я лезу открыто в квартиру не бедного человека, а богатого. А богатеи и наше правительство залезли в карман простого труженика. Так что я ещё оказал услугу народу! Наказал взяточника и хапугу народных средств. Да, деньги проел, пропил. Опять же не все. Что-то и людям досталось, церкви. Подаю обязательно с каждого удачного дела. Пожертвования на строительство храма сделал. Чтобы Бог помог в делах моих. И что? Неправильно? А кто знает, как правильно? По-другому я не могу и не хочу.
Эх, взять бы хату с приличными деньгами, да свалить за границу. Говорят, сейчас там сидеть классно. В Европе тюрьма – что у нас санаторий. Кормёжка – класс. Телевизор в каждой хате и воровских законов они не знают. Вот бы там посидеть, как человеку – мечта, не то, что здесь. Духота, дым, голимый туберкулёз. Как ненавидит власть народец. Половина камеры набита колхозниками, стащившими со склада мешок картошки. Кто побогаче, тот давно бабло мусорам дал и водку под закуску в ресторане глушит. Со мною всё ясно, ну, а этих бедолаг за что сажают? Народец и так мрёт от нищеты, болезней и голода. Скоро никого не останется, одни черные будут по улицам гулять. А наши мудаки пьют, травятся, мрут, как мухи. Да ещё в тюрьме голимый туберкулёз. В этой камере, наверняка, никто не спрашивал соседа – болеет он чем-либо или нет, а сидит не меньше сотни харь. Как не подхватить тубик! Как есть подхватят. Миллионы по тюрьмам сидят в России, неужели нельзя устроить их жизнь по-человечески? Будто мы не россияне, будто мы для власти американцы какие-то или китайцы, и будто нас без счёта, пруд пруди.
Срока судьи дают, как семечки разбрасывают, без жалости и сострадания. Здесь житуха, как в аду. Да-а, не любит власть свой народ, ох, не любит. Да и чёрт с ней, с властью. Со своими бы проблемами разобраться. Уцелеть, выжить, сохраниться – и на волю. Да не просто отсидеть – обзавестись полезными знакомыми, как-никак здесь криминала хватает, бандитов пруд пруди. Это ли не пруха? Для нового дела пригодится. Лучше уж так, чем подохнуть от пьянства под забором в грязи и холоде. Нет, мы воровали, и будем воровать. А тюрьма? Она наш дом. Это менты у нас в гостях, а мы дома…
Ивана больно толкнули. От неожиданности у него похолодело в груди.
– Чего встал, очкарик?
Хриплый голос принадлежал пожилому охраннику. В руке он держал белый плотный лист бумаги.
– Фамилия, срок, статья, где родился, – уныло сказал он и уставился на Ивана пустыми глазами.
Ему, охраннику, было всё равно, кто стоит перед ним. Иван определил это сразу. И ещё сразу ему стало ясно, что здесь его ненавидят, или если не так эмоционально, просто презирают, и уж точно не воспринимают, как достойного человека. Это задело Ивана. Так на него ещё никто не смотрел.
– Понимаете, – поправив очки, сказал он. – Я не знаю, о чём вы говорите, товарищ…
– Ты что, сдурел? – прервал его охранник. – Какой я тебе товарищ, подонок? Я тебя спрашиваю, ты отвечаешь. Если наоборот, ублюдок, я тебя закопаю здесь же в тюремном дворе, вместе с твоими очками. Понял? Говори, что знаешь о себе, – уже несколько успокоившись, понизил голос охранник, при этом он стал раскачивать в другой руке резиновую дубинку.
– Вы знаете, – как можно вежливо начал было Иван.
– Ты опять, говно в очках, начинаешь? – не дал ему договорить охранник и больно врезал дубинкой по шее сбоку. Иван покачнулся и рухнул на грязный цементный пол. В голове у него помутилось и его чуть не вырвало.
– За что? – тихо прохрипел он.
Сильные руки подняли его с цементного пола.
– Ну, чего ты звереешь, Сидор, – как сквозь туман услышал Иван, – уведи его в пятёрки, видишь, точковка стоит – пять ноль семь.
Сильные руки встряхнули всё его тело ещё раз.
– Оклемался? Ну, и хорошо. Давай двигай потихоньку.
Иван встряхнул головой, невидимая рука подала ему очки, упавшие с лица во время падения. Он автоматически протёр их и нацепил на нос. Мир наполнился серочёрными красками. Он сделал шаг, чуть качнувшись, но затем всё увереннее пошёл вперёд.
Иван шёл по коридору.
– Боже мой, – думал он, – куда я попал? Боже мой, господи, что ещё я помню, чтобы помолиться? Вот, чёрт, ни одной молитвы не знаю. А кто учил? Атеизм, он у нас в крови. "Учение Маркса и Ленина всесильно, потому что верно». Вот гадость. Ну, надо же, чему учили. О чём это я? Ну-ка, сосредоточься, Иван. Не может быть, чтобы правда не восторжествовала, правда есть. Её не может не быть.
Какие тёмные коридоры, какие серые, грязные стёкла в зарешеченных рамах. Свет тусклый и какой-то странный. Через каждые тридцать метров зарешеченные двери, часовые, двери с глазками по сторонам. Чёрные свинцовые двери. Наверное, там, за этими дверями, находятся люди, такие же, как и он. Почему такие? Они преступники! А я не за что. Я им тоже объясню, что к чему. Неужели там такие же звери? Вот это я попал. Как там мои? Тоже с ума сходят, а, может, и нет. Им сказали: «Ваш муж совершил преступление и будет наказан согласно закону». Но я не виноват! Я не грабил, не убивал. Боже мой, опять я об этом. Как заведённая игрушка. Долго же мы идём. Никогда эти коридоры не кончатся. Лестница вверх – какие обшарпанные лестницы! Сколько по ним ног прошло до меня? Смотри, выщерблены как!
– Стой, руки за спиной держать, стоять лицом к стене.
У Ивана заколотилось от волнения сердце.
«Пришли», – мысль о надвигающейся катастрофе стёрла все остальные эмоции. Охранник, до этого ходивший по коридору, подошёл к ним, взял из рук его конвоира листочек бумаги, прочитал и достал ключи.
«Вот она, моя жизнь – эта серая и невзрачная бумажка. Теперь меня нет. Есть она – и я живой, нет бумажки – и меня нет. Боже мой, до чего слаб человек, и как просто его уничтожить. Порвал бумажку – и конец…» – додумать о превратностях судьбы он не успел. Охранник лязгнул запором, заглянул в кругляш стекла в двери, повернул два раза ключ в замке и, открыв дверь на треть, уставился на Ивана.
– Чего стоишь, – не выдержал он, – я что, так и буду стоять стаканом? Давай!
– Куда? – не понял Иван. Дверь, открытая чуть-чуть была перекрыта почти на половину прохода железным коробом в виде носа корабля, железного тёмно-зеленого с вываренным закрытым отверстием.
– Туда, – заорал конвоир и ткнул в низ двери палкой как жезлом, – туда, теперь ты там, а мы здесь, – захохотал он. – Шевелись, мне ещё "сборку" поднимать надо. Сегодня "судовых" много. Шевелись.
Иван качнулся и пролез сквозь узкую полосу темноты. За ним загрохотала дверь, и острый железный выступ больно ударил его в спину.
– Ой, – вскрикнул он и шагнул в глубину. Шагнул и сразу остановился. Собственно шагать-то было некуда. Вокруг него стояли люди. Почти все раздетые, в футболках разных тонов, больше серых и чёрных, кое-кто голый по пояс. Люди стояли плотной стеной, не давая Ивану шагнуть. Под высоким потолком висела лампочка и еле светила. Возможно, она светила и ярко, но свет еле пробивался сквозь табачный дым. В воздухе стоял густой туман. У Ивана вмиг запотели очки и заслезились глаза.
– Здравствуйте, – выдавил он и услышал какие-то отзвуки типа "привет" и лёгкий смешок.
«Это, что, место, где я буду жить и ожидать суда?» – подумал он и огляделся. На двухъярусных нарах сидели, лежали люди. Оживленно дискутируя, некоторые махали руками, но большинство про-сто сидело, бессмысленно уставившись в пространство перед собой.
Это ад. Дым ест глаза, надо бы достать платок. Какой платок? Где он? Нет платка. Это ад. Дышать нечем, как они здесь живут? Неужели и я буду здесь жить? А это что? Видимо, кухня. Сидит мужик и кипятит воду. Засыпает в кружки чай и подаёт в руки, другие руки подхватывают посуду и по цепочке передают горячие закопчённые бело-чёрные ёмкости дальше, куда-то в глубину камеры.
– Это чифирь варят на хату, – раздалось рядом с ним. Иван опустил голову и увидел перед собой пожилого человека с бородой.
– Первый раз что ли, милок? – участливо спросил он.
– Да, в первый раз. Вы знаете, я по недоразумению. Фактически не за что. – Иван хотел объяснить, что и как, но рядом неожиданно рассмеялись.
– Да здесь мы все не за что, милок, – успокоил бородач. – Ты не гони. Это сперва кажется страшно, но кругом люди, как-нибудь отсидишь. Не ты первый, не ты последний.
– Я не сяду, вы меня не поняли, – Иван пододвинулся к бородачу на шажок. Хотел было объяснить всё с самого начала своих злоключений. – Понимаете?
– Понимаем, понимаем, потом расскажешь, милок. Иди к смотрящему.
– К кому? – не понял Иван.
– К смотрящему. В каждой камере есть человек, который смотрит за порядком, решает людские вопросы, здравый человек. Новенькие, кого поднимают в хату, обязательно к нему идут и разговаривают.
– Извините, вы сказали в хату, это как?
– Молча. Вот это место и есть хата! Понял?
– Ага, понятно.
– Ну, раз понятно, милок, толкайся вперёд, там тебе покажут куда. Паук у него погоняло.
– Что? – не понял Иван.
– Ну, зовут его так, милок. Паук. Ясно?
– Да, теперь, кажется, ясно. И куда мне, здесь же люди?
– Ну, ты и назола. Ребята, пропустите к смотряге парня.
Народ послушно начал расступаться, оставляя для прохода узкую щель. Осторожно протискиваясь между телами, Иван двинулся по живому коридору. Шёл он долго. И, наверное, не дошёл бы до места встречи, если бы не стоящие люди. Они раздвигались ровно настолько, насколько он со своим худым телом мог сделать шаг вперёд. И так, шаг за шагом, именно в том направлении, куда следовало идти. Иван не думал ни о чём. Влажные тела то скользко касались его, то терлись шершавыми тюремными одеяниями, чьи-то руки то проталкивали его вперёд, то преграждали ему путь, и, лишь приложив усилия, Иван делал следующий шаг и втискивался между телами, которые выдавливали его дальше.
Наконец он встал. Его взгляду открылась более радостная картина. Возле окна, зарешёченного мелкой решёткой, на нижнем ярусе нар сидели люди. Их было немного. Сидели они относительно свободно. Толчея в камере обходила их стороной. Все они сидели на тёмных в чёрно-белую клетку одеялах, поджав под себя ноги. Молча курили. Пепельница в виде пятиугольника из пачек сигарет с фильтром, удивительно яркая, выделялась на всём сером фоне. Крайний из сидящих коротко кинул Ивану: "Садись".
Иван сел на указанный свободный краешек нар. От волнения и усталости сглотнул судорожно и громко. Засмущавшись, он, кажется, покраснел и по привычке снял очки и протёр их.
– Да ты не тушуйся, дело прошлое, – успокоил его крайний сидящий молодой парень. – Все мы здесь сидельцы. Давай лучше расскажи кто и что ты, откуда.
– Не торопи, Валёк, – Иван увидел в глубине нар любопытные умные глаза на худом черном лице. Мужчина, как видно, высокий и жилистый, с интересом рассматривал его.
– Давай лучше организуй чаёк. Как зовут-то? – худенький мужчина протянул для знакомства свою длинную и худую руку.
– Иван.
– Ну, вот и хорошо, а меня – Паук, по жизни, а так – Витя, если хочешь.
– А я Иван Алексеевич Вторник.
Вокруг засмеялись.
– Ну, вторник – не понедельник – всё легче, – пошутил Паук. – Это вот Валёк. Это Колюха, – он показал на другого сидящего рядом молодого парня. – А вон тот – Татарин.
Иван кивнул всем.
– Ну, так что? Чай или чифирнём?
– Извините, – Иван как можно спокойнее обратился к Пауку. – Виктор, как вас по батюшке?
Вокруг опять рассмеялись. Рассмеялся и Витя.
– Вот они, интеллигенты, учитесь, братва. Как разговаривает человек, не то, что вы, зеки злые. Зови Виктор Петрович, если хочешь, меня давно так не звали. Разве что на допросе попадётся вежливый следователь…сука. Так он по имени-отчеству специально кличет, думает, это ему поможет, – хитрый, значит.
Сидящие рядом заулыбались.
– Виктор Петрович, – медленно сказал Иван. – Я не понял сути вопроса. Вы сказали «чай», это понятно, но что такое «чифир», честно говоря, я не очень понимаю.
Иван пожал плечами. Сидящие усмехнулись, но как-то не зло, по-доброму.
– Ничего, Вторник, мы расскажем и угостим. Ты теперь у нас в гостях в доме нашем общем.
– Валёк, что там с чифирём?
Валёк куда-то крикнул наверх: "Эй, там, наверху, что с чифирём»?
Вскоре в его руках оказалась тёмная кружка. Голос сверху, извиняясь, пояснил:
– Человек не успевает чифирь варить, народу полно, кипятильник сгорел. Пока бурбулятор сделали. Вот и была заминка.
– Ничего, – Валёк взял кружку обеими руками, подул на горячую жидкость и передал её Пауку.
– Вот, смотри, Вторник. – Паук взял кружку в руки. – Это чифирь, крепкий чай, он в тюрьме служит для общения. Если доверяешь человеку, с ним и чифирь пьёшь. Пьёшь его за знакомство, перед разлукой, при встрече. Долго рассказывать. Сам всё поймешь потом. Одно скажу, на чифирь не приглашают, кому надо – сами идут. Общуха, брат Вторник, в тюрьме главное, – он сделал маленький глоток, чуть сморщился и передал кружку по кругу.
Вместе с ним сморщился и Иван. Когда до него дошла горячая кружка, он осторожно поднёс ее к губам и сделал глоток. Обжигающая противная жидкость, казалось, вывернула у него язык и нёбо. Иван так скривился, что смотрящие на него люди не просто засмеялись, а дружно свалились на нары от хохота.
– Что, горько? – первый среагировал на его попытку глотнуть чифиря Паук. – Ничего, привыкнешь.
Успокоившись, они опять по кругу пустили чёрную кружку, отданную Иваном в заботливые руки слева.
Придя в себя, Иван вкратце рассказал кто он и откуда. Его рассказ вызвал интерес. Все, кто был рядом, с сочувствием слушали его сбивчивую речь, кажется, понимая его.
– Дело прошлое, лихо они тебя, – сочувственно произнёс Валёк.
Закончив рассказ, Иван ещё чуть посидел, послушал всех по очереди сидельцев, что были рядом. Тут же кто-то рассказал подобный случай со своим другом, кто-то вспомнил своё дело, как били мусора, – у каждого своё.
Паук внимательно слушал Ивана, чуть закрыв глаза. В конце он сделал вывод и подвёл конец беседе.
– Всё ясно, Вторник, давай устраиваться среди людей, если есть в чём нужда, скажи. А пока смотри сам. Здесь люди разные сидят. Больше слушай и смотри. Если что, зови кого-нибудь из братвы – он обвёл руками сидящих. В обиду не дадим.
– И куда теперь мне? – устало спросил Иван, сам прекрасно зная ответ.
– Спят у нас в три смены. Сам видишь, Вторник, мусора не больно-то заботятся о нас. Перегруз будь здоров. Так что имей в виду: увидел свободное место – ложись. Восемь часов твои. Потом место освободи и так до конца. Валёк, пристрой пока куда-нибудь интеллигента, а впоследствии сам разберётся, большой уже.
Валёк вскочил со своего места, кивнул Ивану: «Пошли», лихо втискиваясь между людьми, провёл его по живому коридору до центра камеры, затем, растолкав кого-то внизу на нарах, коротко сказал:
– Хорош, дай человеку покемарить.
Человек молча приподнялся с нар, протёр глаза, и, не говоря ни слова, освободил своё место. Иван быстро лёг вместо него в плотный ряд спящих тел, не веря в удачу и счастье. Уснул он мгновенно, лишь голова коснулась подобия подушки.
Ночами Паук не спал. Собственно говоря, никто из блатных тоже. Ночью по всему централу налаживаются «дороги». Идут малявы, прогоны, грузы. Между собой общаются зеки. «Отоспимся днём», – любил говорить Паук, протирая глаза, если сильно «плющило» на сон. Глоток горячего чифиря быстро приводил тело в бодрое состояние, и сон улетал до «после проверки».
Забот хватало. Паук "загрузился" за камерой, зная, что и как. Смотреть за хатой – это не шутки. В хате "перегруз": вместо сорока человек набили мусора почти сотню. Народ разный, здравых людей почти нет. В основном мелкие кра-дуны, бомжи, случайные люди, далёкие от воровского мира и воровских идей. С каждым приходится возиться. А если заезжает пассажир типа Вторника, то вообще горя не оберёшься, только смотри. А ответственность на нём. Смотрящий – это не только кайф, сколько забота и ответственность. Приедешь в лагерь, братва спросит как с «понимающего» по полной, если что.
Паук повернулся на спину.
– Валёк, курсовую отправил по новеньким? – крикнул он к окну, где гремел сигнал дороги. Дорожники потянули верёвку.
– Отправил, Витя, не волнуйся, всё в порядке.
– Ну, смотри.
Паук закинул руки за голову и опять задумался.
Народ пошёл не тот. То ли он стал старый, то ли время действительно изменилось быстрее, чем он думал, но многое в новых людях ему не нравилось. Мир ожесточил-с я и стал более меркантильным. За деньги стало решаться слишком многое в его мире, и это его злило и не давало покоя. Народ измельчал. Каждый хотел выгоды для себя, наступая на интересы тех, кто вокруг. Если раньше разговаривать с кумовьями считалось зазорным делом и строго контролировались блаткомитетом – никто не позволил бы говорить с ментами один на один, ходили по двое, по трое, – то теперь на переговоры с мусорами блатные смотрят сквозь пальцы. Договориться с мусором об облегчении режима содержания – за «положняк». Вчера оперу сказал всерьёз: «Вызовешь без меня кого из камеры – пиши пропало. Мы тебе устроим прожарку. Чертям станет тошно». Может быть, дошло до него, может, нет. Сволочь краснопузая. Чёрт его знает, что он там мутит против нас. Каких сук вербует.
Среди братвы всё чаще стали появляться наркоманы отмороженные, а те ради дозы готовы мать родную продать, не то что защищать интересы простого мужика.
Надоело, а что делать? Завязать? Вроде сорок лет, пора на пенсию, а куда? Кроме как воровать, я ничего не умею. Пойти работать? Кем? Получить профессию? Где? На зонах производственные цеха стоят пустые. Станочный парк устарел, а качество изготавливаемых деталей низкое, да и руководство колонии хочет не столько зеков работой загрузить (на фига им сытый и богатый зек!), сколько себе в карман положить. Коммерсанты боятся связываться с тюремным начальством. Ни прав, ни закона в тех местах нет. По определению. Один чудак завёз на зону новые станки, так его через полгода перестали пускать на территорию режимного учреждения и по-быстрому распродали чужую собственность. Год бедолага судился, а потом бросил.
Беднота заполнила бараки, беднота и среди охраны. Совсем оборзели. Ни тем, ни этим жизни нет. Зарплата низкая, дети раздеты и разуты. Вместо мыслей о том, как помочь человеку в неволе, надзиратели думают о том, как детей накормить. Получается, администрация колонии живёт за счёт зеков.
Паук вспомнил о том, как он сидел в последней командировке. Зона старая, богом забытая. Зарплату контролёрам задерживают, так они пристрастились отнимать еду и шмотки у зеков. Что заберут, тому и рады. До того дошло, что начальники отрядов стояли на вышках с автоматами, а их дети ходили в спортивных костюмах, которые их отцы сняли с зеков, ели нашу тушёнку и колбасу. Помнится, перед Новым годом: как радовались менты, когда заехал на шмон ОМОН. Под шум винтов, пока мы сидели на корточках перед бараком, сколько всего отняли…вот праздник был в их семьях, котомками суки всё тащили к себе домой. Ну, и что? Это что, разве жизнь? Проклятая страна – и воровать не дают, и работая, не проживешь. Сам-то, ладно. Смотрю на молодежь, совсем дурею. Что с ними будет? Это вообще караул.
Нет, уж, лучше послать ментов и это государство куда подальше, выйти на волю, сколотить воровскую бригаду из молодых пацанов, не испорченных тюрьмой и зоной, и научить их своему ремеслу. На рискованные дела не ходить, просчитывать каждый свой шаг. С его мозгами и опытом пора становиться наставником молодёжи, так сказать, менеджером. Сколько можно зону топтать? Пора молодёжь подтягивать. Вот Валёк, толковый парень, а интеллигент – пропадёт. Такие, как Вторник, долго в зоне среди порядочных людей не сидят. Или его мусора стучать на зеков заставят, и станет он сукой и козлом, или совершит какой-нибудь косяк и опустят его сначала в баланду, а затем, по наклонной плоскости и в обиженку к пидорам может съехать. Тяжело ему будет в зоне, ох, тяжело, а хороший же мужик – грамотный, умный, в очках. Его жизнь не здесь. Его жизнь там. Проклятая страна, никого не жалеет! А в принципе-то сажать надо всех. Помнится, как мне один конвоир после заседания суда говорил:
– Чего артачишься? У тебя двадцать эпизодов по квартирным кражам. Пять ты признал, пятнадцать – нет. Зачем? Чего время тянешь? Признайся в остальных. Всё одно: не в тех квартирах, так в других вещи крал. Есть за что сидеть! Всё равно есть!
Как будто ему сидеть не за что. Поди да признайся, что героин под крышу тюрьмы носишь, и что пьёшь на службе, и взятки от зеков берешь за свидание на час в подвале суда. Поди встань и скажи: «Виноват, граждане России, ворюга я, мент проклятый и пью, и людей терзаю, бью, и ворую, и взятки беру, и героин таскаю, и водку. И всё ради денег, ради наживы. Сажайте меня, негодяя…» Так нет. Всё о других. Всё другим советует, козёл. Лучше бы сам о себе подумал. Мы-то присягу не принимаем, знаем, на что идём, а остальные? Я вор, украл – живу, попался – живу, но уже в тюрьме. Это моя жизнь, мой образ жизни. В этом родился, в этом умру. Хотя бы честно перед собой.
А интеллигента жалко, нечего ему здесь делать, не его это, не его. Надо бы присмотреть за ним.
Ивану снился сон: он сидит на своём рабочем месте, и в летней духоте не идёт чертёж, чего-то не хватает для завершения работы. То ли голова отказывается работать, то ли просто устал. Кто-то толкнул его в плечо.
– Вставай, мужик, время.
– А, чего? Какое время? – Иван приподнял голову и с ужасом вспомнил, где он и что он.
«Вот это да. Да я же в тюрьме», – перед его глазами быстро пролетел последний день его жизни, он вспомнил всё: и арест, и доставку в тюрьму, и разговор с авторитетом по кличке Паук.
– Давай, давай, парень, – кто-то подтолкнул его в плечо, и Иван выбрался из тесной кучи лежащих на боку арестованных. Иван встал. Кругом также стояли люди. Его спальное место на нарах мгновенно занял другой арестант.
– В туалет бы надо. Товарищи, а как попасть в туалет? – жалобно спросил он стоящих вокруг него людей.
– Туалет типа сортир, – сказал кто-то. – Надо говорить «дальняк», вон он в углу перед роботом.
– А робот это что? – Иван недоуменно покосился на говорившего.
– Робот – это дверь в камеру, – усмехнулся тот и затянулся сигаретой. – Давай, шагай, парень, а то случится самое страшное.
Вокруг засмеялись.
Иван, чувствуя, что идти придется тяжело и долго, напряг всю свою волю и, шепча "Пропустите, пожалуйста, я иду на дальняк", – двинулся вперёд. Продираясь через людские спины и плечи, Иван минут через двадцать дошёл. И по запаху, и по выстроившейся очереди он понял, что на месте. Вытерев очки, запотевшие от духоты, Иван уставился вперёд бессмысленным взглядом.
За спинами стоящих сидельцев, таких же, как и он, Иван увидел только угол, занавешенный грязным полиэтиленом. Из-за занавески время от времени выходил человек, мыл руки под краном перед раковиной (шум воды был слышен Ивану), и очередь смещалась на маленький шажок.
Наконец дошла очередь и до него. Аккуратно, двумя пальчиками, Иван отодвинул занавеску и, боясь испачкаться, шагнул за неё. Туалет представлял собой бетонное возвышение, на полметра над полом. В бетоне виднелись следы унитаза. Именно следы, потому что чернота не позволяла понять, во что он будет оправляться. Тонкая ржаво-белая полоса от постоянно льющейся воды разделяла унитаз на две одинаковых половины. В центре зияла дыра, за её концы зацепились бумажки, вода то накапливалась, то, набрав силы, прорывалась сквозь бумагу вниз.
Влага была везде. Вода, перемешавшись с грязью, мрачно блестела под ногами. Боясь поскользнуться, Иван снял штаны и сел. Хорошо, хоть никто не видит. Маленькое пространство с двух сторон было занавешено пленкой с небольшими разрывами, а с двух сторон упиралось в чёрные стены камеры.
«Вот проклятье, расхотелось здесь оправляться, да у меня и бумаги нет». Завертев головой, Иван с ужасом увидел, что вокруг нет ни рулончика с туалетной бумагой, ни газеты. Вообще, ничего.
За плёнкой гудели люди, вверху клубами стелился дым, и Ивану захотелось завыть от горя, страха и унижения. Сорок восемь лет он честно прожил в этой стране. Честно трудился на благо родины своей семьи, воспитывал детей и любил жену, по воскресеньям ходил в парк гулять, а вечером выбирался в театр или в кино. Читал газеты, смотрел телевизор, жил, как все, и думал, как все. Верил генеральному секретарю и директору завода, парторгу и начальнику ЖКО. Верил российскому правительству и президенту страны. Молчал, если говорили «Молчи!» Говорил, когда давали слово, не сомневался и не критиковал, и вот, случилось с ним несчастье оказаться в ненужном месте в ненужный час – и всё, брошен всеми. «Пропала жизнь, и я пропал!»
– Эй, алё, гараж, ты там не умер, парень в очках? – голос заставил очнуться Ивана. Он надел штаны, отодвинул грязную полиэтиленовую занавеску и шагнул на маленький пятачок свободного места. Когда он сделал шаг мимо умывальника с железной раковиной, отбитой по краям, с чёрными пятнами, его опять окликнул кто-то сзади:
– Руки помой, доходяга.
Иван повернулся, покрутил белый барашек старого крана с холодной водой, ополоснул руки в ледяной воде. Устало начал протискиваться к тому месту, откуда ушёл в туалет. Дойти до места было не суждено. У двери заорали:
– Готовимся к проверке.
В дверях что-то загрохотало. Они с шумом открылись. Огромный слой дыма пыхнул в коридор, повеяло прохладой. Лай собак насторожил Ивана.
– Что за несчастье на мою голову, – только и успел подумать он. Дальше ему думать не дали. Тела вокруг задвигались, зашевелились, и его, как по течению, потянуло в выходу. Оказавшись возле выхода, Иван засеменил, пытаясь не споткнуться.
– Выходи на проверку, жулики! – орал голос в коридоре. – Руки за голову, проходим, садимся на корточки, быстро, быстро.
Собака лаяла возле самой двери.
– В ногу бы не вцепилась, – подумал Иван, и вдруг людская сила вытолкнула его в коридор. Коридор обдал холодом, Иван улыбнулся свежему воздуху.
– Руки за голову, кому сказал! – заорал надзиратель рядом, замахнулся деревянным молотком и ударил Ивана по руке.
– Ой! – заорал Иван и чуть не упал на пол. Рука сразу опухла и онемела. Он кое-как завёл руки за голову и едва не свалился на человека, сидящего уже на корточках. Второй удар пришёлся ему по спине. Ещё раз закричав «Ой!», он каким-то чудом скакнул на свободное место и сел на корточки, не зная, что потирать: руки горели, спина разламывалась от боли.
– Раз, два, три, – проверка шла обычным порядком. Ни зеки, ни охрана совсем не обращали внимания на Ивана. Опустив голову, с поднятыми к затылку ладонями, краем глаза он видел, что его участь постигла еще нескольких человек, также получивших серьёзные удары деревянным молотком в различные части тела. Надзиратель это делал с большим удовольствием и желанием.
Этот адский ужас продолжался недолго. Через несколько минут толпа, сидящая на корточках, по команде "заходим", молча встала и вереницей двинулась в сиреневое марево табачного дыма.
– Девяносто восемь! – заорал красномордый охранник кому-то в глубину коридора.
– Норма, – ответили ему.
Иван уже ничего не соображал. Ему было всё равно, он хотел умереть. День прошёл, словно во сне. Иван что-то говорил, кого-то слушал. Камера гудела, как шмелиный рой, и покоя чудаковатому интеллигенту не было нигде. Иван попытался пристроиться на нары, поспать, но плотный слой человеческих тел не позволил ему протиснуться к желанному матрасу. Потом была баня. Администрация с подозреваемыми совсем не церемонилась. Неважно, что у сокамерников Ивана да и у него самого не было приговора и, юридически, они не были судимы. Менты с собаками выгнали сотню человек в коридор и повели мыться. Это новое испытание не прошло для Ивана бесследно. Он потерял один носок, помылся холодной водой без мыла и вдобавок из бани вышел последним, и его за ногу укусила здоровенная овчарка. Надзиратели гоготали над очкариком и, если бы не Паук, неизвестно чем бы закончилась его помывка. Паук спас его. Он взял Ивана за руку и крикнул мусорам:
– Хорош над человеком измываться!
Надзиратели как-то сразу стихли и убрали рвущую поводок собаку. На том и разошлись.
«Как можно так жить?» – подумал Иван Вторник.
«Как можно таким быть?» – подумал Паук.
P.S. Паук освободился через полтора года, сговорился с хозяином зоны и ушёл по УДО (условно-досрочное освобождение), сколотил банду из малолеток и зачищает квартиры богатых и уверенных в своей безнаказанности чиновников.
Иван Вторник получил четыре года общего режима и через три месяца уехал в колонию. Дальнейшая его судьба неизвестна.